Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

почти у самого бедра Быстрой. Она дёрнулась назад раньше, чем я увидел голову, и длинные челюсти закрылись там, где секунду назад находилась её нога. Вода ударила мне в лицо. Мать вскрикнула, попыталась развернуться к берегу и потеряла опору. При втором броске челюсти сомкнулись на её голени, и нас обоих потащило в сторону глубокой струи.

Быстрая била свободной ногой и обеими руками хваталась за выступавшие камни. Один раз ей удалось выдернуть ногу настолько, что голова хищника показалась над водой целиком. Потом тело снова дёрнуло вниз. Я уже почти не держался. Пальцы скользили по мокрой шерсти, рот набирал воду, а мать одной рукой всё ещё прижимала меня к животу.

Она могла продолжать тянуть меня вместе с собой. Вместо этого Быстрая схватила меня под мышки, оторвала от груди и резко выбросила в сторону берега, куда течение шло по более мелкому руслу. Я пролетел совсем немного, ударился боком о воду и ушёл под поверхность. Когда снова показалась голова, мать была в нескольких шагах позади. Она смотрела в мою сторону и уже не пыталась двигаться следом.

Когда хищник развернулся, Быстрая ударила его обеими руками по морде, закричала и сама подалась к нему, хотя могла воспользоваться мгновением и попытаться выбраться на соседний камень. Челюсти снова сомкнулись, а вокруг её тела в мутной воде быстро разошлось тёмное пятно. На берегу кричали Шрам, Светлая и ещё несколько взрослых, но никто не мог добраться до неё через глубокую струю быстрее хищника. Я увидел мать ещё один раз: её плечо показалось над водой, рука ударила по поверхности, затем всё исчезло, а меня уже несло за поворотом.

3

Мой опыт помогал мало, потому что распоряжаться приходилось телом младенца. Я понимал, куда тащит течение, но короткие руки не доставали до ветки, если до неё не хватало нескольких сантиметров. Умел задерживать дыхание, но маленькая грудная клетка быстро требовала воздуха. Несколько раз вода переворачивала меня, один раз я ударился затылком о скрытый камень и некоторое время вообще не различал, где берег.

Спасло то, что основная струя постепенно разошлась между кустами. Я зацепился рукой за ветви, сорвался, затем упёрся ногой в дно и прополз ещё немного, пока вода не стала достаточно мелкой. На берег я не выбрался. Сил хватило только перевернуться на бок среди мокрой травы и начать кричать. Получалось хрипло и с паузами, потому что каждый вдох отзывался болью в груди.

Сначала на мой крик ответили птицы, затем в кустах зашуршало, раздались короткие низкие звуки, и между стеблями показалась вытянутая морда. За первой обезьяной появилась вторая, затем молодой самец. Они держались на четырёх конечностях, длинные хвосты поднимались над травой, а у взрослого при открытом рте были хорошо видны клыки. Молодой подошёл ближе, потянулся ко мне рукой и отскочил, когда я заорал громче.

За миллионы лет я несколько раз рождался и в похожих телах, поэтому само появление такой стаи меня не удивило. Были крупные наземные обезьяны, были мартышки, были жизни в совсем мелких приматах, где большая часть дня уходила на еду, бегство и попытки не свалиться с ветки. Я помнил отдельные лица, драки, детей и собственные смерти, но почти ни одну из тех жизней не считал важной для своих попыток что-либо изменить. Прогрессорствовать среди них я даже не пробовал. Можно было научить конкретную обезьяну полезному действию, иногда его подхватывали другие, но последовательность из нескольких операций обычно исчезала раньше, чем я успевал добавить к ней следующую.

Опыт прошлых жизней помогал только в общем. Я знал, что скоро начну различать этих обезьян по походке ещё до того, как увижу лицо, но сейчас передо мной были незнакомцы. Я пах иначе, выглядел иначе и не мог уйти, если кто-нибудь решит проверить странного младенца зубами.

Первой решилась взрослая самка с тёмной полосой шерсти над глазами. Она подошла, обнюхала мокрую голову, потрогала пальцами живот, отступила и примерно через минуту вернулась. Её соски были увеличены, на шерсти под одним из них засохло немного молока. Когда другая самка протянула ко мне руку, тёмнобровая резко ударила её по кисти и встала между нами.

Она ещё дважды уходила на несколько шагов, но каждый раз мой крик возвращал её. Наконец самка присела, подцепила меня рукой под живот и прижала к груди так неуклюже, что я снова получил носом по мокрой шерсти. Запах был чужим, тело тоже, но молоко оказалось настоящим. Через несколько минут я уже держался за неё обеими руками, а к вечеру она унесла меня вместе со стаей.

4

Приёмную мать я назвал Бровью: в первые дни тёмная полоса шерсти над глазами позволяла узнавать её даже среди нескольких самок одинакового размера. Очень скоро я начал различать её и без этой приметы. Бровь терпела от старшей самки удары, отступала перед двумя высокоранговыми родственницами и почти никогда не спорила с крупными самцами, но возле меня сразу становилась значительно агрессивнее, если кто-то подходил слишком настойчиво. Молодую самку она однажды преследовала через половину кормового участка только за то, что та попыталась утащить меня во время игры.

Её собственный детёныш погиб незадолго до нашей встречи. Я понял это не из одного признака. Бровь несколько недель продолжала искать что-то возле себя после резкого движения, иногда просыпалась ночью и ощупывала живот, прежде чем находила меня, а молока было больше, чем я мог выпить. Старшую самку с седой шерстью на щеках, которая регулярно вычёсывала Бровь и почти сразу начала вычёсывать меня, я назвал Седой. Именно её присутствие, вероятно, помогло мне пережить первые недели: к Брови могли приставать молодые и низкоранговые самки, но рядом с Седой желающих становилось значительно меньше.

Стая была устроена совсем не так, как группа, в которой я родился. Здесь не существовало десятка заметных семей с постоянным взрослым самцом возле двух или трёх самок. Самки оставались в окружении матерей, сестёр и дочерей, а взрослые самцы жили в общей группе и боролись за положение между собой. Один самец мог несколько дней почти не отходить от определённой самки, а затем перейти к другой. Некоторые сохраняли более устойчивые отношения с самками, у которых были маленькие дети: сидели рядом, вмешивались в драки, иногда вычёсывали их. Молодые самцы по мере взросления исчезали, а спустя время появлялись чужие.

Среди взрослых я быстро выделил двоих. Косой Клык был крупным, но почти никогда не начинал драку первым. Один верхний клык у него рос немного в сторону, и при угрозе