"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Куратор Отт, — проговорила дама, не отрывая глаз от пустого места. — Кто там стоит?

— Второй ряд, Архив, — отозвался Отт, не отрываясь от листа. — Не видно. Значится.

Даму это, кажется, устроило.

— За ворот хватаются, — сказали за чертой, где знали всё. — Блохи.

— Блохи зимой не кусают.

— Значит, Знаки. У благородных они, говорят, кусаются.

Серые на снегу опустили руки без всякого приказа, все четверо. Их, надо думать, тоже позвала своя кровь: домой, в столицу, туда, где у каждого она была и где Совет о ней не спрашивал. Стража, если по-честному, первой во дворе нашла своих: ей и искать было не надо.

А из середины строя, из-за двух рядов Клинка, сказала Тай:

— Тянет.

— Куда? — спросил Брек, не оборачиваясь.

— К ней. — Тай кивнула через весь двор, через борт и помост, на белое дерево, где у ствола стояла её мать с кочергой. — Я так и знала. Мне для этого, между прочим, Знак не нужен, я и без него знаю. А он вот только сейчас сообразил.

Шайза у ствола не ответила и не повернулась. Кочерга у неё в руке повернулась к рядам, на волос: печь дошла.

Айра смотрела на всё это и слушала свой холодный жетон. Оттуда, где он висел, не шло ничего: ни к стволу, ни к стульям, ни к костру за деревьями. Тянуться ему было не к кому. Он это, выходит, вспомнил вместе со всеми Знаками в стране, и вспомнил честно: хозяин его лежал в земле, и кровь, которая в нём была, лежала там же. К ней самой, к её крови, эта бирка не имела никакого отношения. Полтора года чужое имя на ней работало. Кровь не работает ни на кого, кроме своего. Своя кровь у неё во дворе была, одна, и сидела спиной к дубу, у крайнего костра, и звать её было нечем.

Таких на дубе было двое. Тормар сидел с самого края, и рука у него тоже лежала у ворота, и тоже не тянула никуда: сына его увезли отсюда в возке прошлой зимой. Он этого не проверял. Ему и проверять было незачем.

Ну вот. Отработал ты, Ренн. Врал за меня честно, а теперь и врать не о ком.

Ивар не смотрел на дуб. Он смотрел на неё, как смотрел в черноте, через щель, только щель кончилась: камень лежал один, и на камне лежали их руки.

— Мой повернулся. — Это он ей одной, так же, как там, в черноте. — К тебе.

— А мой остыл.

Он не спросил, чей. Он читал дело Ренна Сола дважды, осенью и зимой, и знал это раньше неё.

Дальше молчать было нельзя. Знаки во дворе сказали своё, и теперь всякий, у кого была своя кровь, мог повернуться к ней и спросить, к кому тянет адептку Сол. Спрашивать не стали бы вслух. Спросили бы глазами, а по трём годам улицы она знала: то, чего не назовёшь сам, назовут за тебя, и назовут хуже.

Она сказала домам. Не громко: цену не кричат.

— Это Знак Ренна Сола. Моего брата. Он умер, и Знак это помнит. — Она помолчала. — Я Айра.

Вчера это имя уже лежало на дубе, и его никто не поднял: имя как имя, стража таких слышит по десятку за смену. Сегодня его подняли. Не потому, что она сказала иначе. Потому что за минуту до неё каждому из них сказала его собственная кровь, и после этого чужое имя на чужом Знаке было, поди, понятно всем, вплоть до Веллина.

Оставался суд, тот самый, ради которого Совет сюда приехал: восемь лет, одиннадцать бумаг, измена. За черноту, за камни и за Знаки о нём забыли все, кроме Кер. Кер не забывала ничего.

Альена взяла трость с сукна и стукнула, один раз. Двор, который гудел с самой черноты, замолчал не сразу: после такого по стуку не замолкают. Приговор в этом Совете выносят дома, по одному слову: это она знала с прошлой весны, с суда в столице. А на что поставил Никандр, он объяснил ей сам: дома, перед тем как сказать, поглядят вниз, на своих детей. Глядеть им сегодня было незачем. У каждого рука лежала у ворота, и ворот показывал сам.

— Дом Кер ставит домам вопрос суда, — сказала Альена. — Лорд Дейн. Измена?

Слово было тихое, Дейрус сам так сказал. Ответ вышел тише.

Трость пошла вдоль стульев, как днём, и до края не дошла.

— Нет, — сказал Тормар.

С самого края, раньше трости, не поднимая головы. Ему одному на дубе Совет был не страшен: пугать его было уже нечем. «Кончайте», сказал он вчера, и Айра тогда не поняла, что именно. Сегодня он докончил это сам, одним словом.

— Нет.

Лорд Кессельроде сказал это не Кер и не трости. Вниз, сыну: тот стоял под ним у борта и глаз не опускал.

— Нет, — сказала дама в лиловом. Пустому месту во втором ряду Архива, где никого не было видно и где всё слышали.

Лорд Веллин сперва огляделся. Направо, налево, на край дуба, на даму в лиловом: почём у соседей. У соседей было «нет».

— Нет, — сказал лорд Веллин. По той же цене.

— Нет! — сказали за чертой.

— А чего нет-то?

— Чего спрашивали, того и нет.

Дальше по стульям шло то же, по одному слову, и слушать было уже незачем: все говорили одно. Она смотрела на руки. Каждый, кто говорил «нет», держал руку у ворота и говорил не Кер, не Совету и не Никандру. Каждый говорил своему.

Днём «за» не стоило домам ничего: открыть короб, велика ли цена. Сегодняшнее «нет» стоило. Совет такие слова записывает, и следующая карета на уточнение может прийти не за лордом Дейном, а к тому, кто это сказал. Дома это знали. Сказали всё равно. На рынке это называется «себе дороже», и на рынке за такое не платят. Тут заплатили все, по одному слову.

Трость дошла до конца дуба, и там оставалось одно слово: её.

— Я полагаю… — начала Альена.

И не договорила. Сколько Айра её знала, у госпожи Кер ни разу не кончались слова. Она глядела не на дома. Она глядела в ряд Тени, в тот его конец, где стояла её дочь. Адалис