"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Оба разом, со скрипом, и скрип отдался в нише, как в бочке. Он не открывал их с того дня, как отошёл впустить Совет. Он открыл их на Архе и не отводил, пока тот шёл под арку: долго, по-рабочему, как глядят в строку, где должно стоять слово, а его нет. В первый приезд Архе камень ему молчал, не глядя. Сегодня он смотрел. Слова не нашлось и теперь. Читать тут было некого: того, кто входил сюда осенью считать кровь, переделали раньше, чем он вошёл. Камень это видел.

— Глаза открыл, — заметили за чертой. — Гляди.

— Сейчас начнёт.

— Не начнёт. Вечер. Он по вечерам не работает.

Кот довёл его до ниши и сел. У самого камня, у сапога, стёртого тысячами взглядов, и глядел, как человек проходит под арку, на дорогу, в темноту, где кончались костры и начинался чёрный камень, который не держит следов. Архе не оглянулся. Он шёл в столицу, пешком, ночью, и мороз его не касался и теперь: мороз касается тех, у кого есть чему мёрзнуть.

Потом Кот поднялся, вытянул хребет и пошёл обратно.

Через двор, мимо черты, мимо строя, брюхом вперёд, вразвалочку, как после гостей: проводил и вернулся к делам. Он дошёл до неё и лёг ей на ноги, на оба сапога разом, всей тяжестью, и закрыл глаза: тут ему и полагалось лежать. Он весил, как хорошая вязанка, это она уже знала. Теперь она знала и остальное, и от этого он не стал ни легче, ни тяжелее: он стал тем, чем был, ни больше ни меньше. Где его носило восемь лет и отчего он нашёл её только в этих стенах, она спрашивать не стала. С Кота, как с камня.

Дурья башка. Восемь лет шёл.

Совет сидел, а не заседал.

Сидел, и всё: дела на сегодня кончились, а идти домой было рано. Лорд Кессельроде сошёл с дуба первым, тяжело, по ступеньке, после двух дней на стуле, и встал у борта, рядом с сыном. Ничего не сказал. Положил руку на борт, в двух ладонях от руки сына, и так стоял. У Кессельроде, похоже, это и называлось разговором. Дама в лиловом спустилась к рядам Архива и стояла там, где никого не было видно, и сказать ей, перед кем она стоит, было некому: Отт со списком стоял далеко. Веллин разглядывал свои носки, вернее, носки Тевра, и Тевр из второго ряда разглядывал их же, и оба, кажется, были довольны. Тормар не поднимал головы. Дейрус у своего края стоял с голыми руками, и это было страннее черноты: за всю зиму он снимал перчатку только под кольцо, и то одну.

Альена с сукна не встала. Трость лежала, где легла, дочь стояла в ряду Тени, мать сидела на дубе, и навстречу не двинулась ни та ни другая. Кер, надо думать, так и мирятся: через двор, глазами, и потом делают вид, что так и было.

Виерна сняла со столба лист «Двор ваш» и повесила другой. На другом стояло, крупно, её рукой: «Занятия. Колокол в девять». На лист она не взглянула. Взглянула на тех, кто его читал, и ушла в Корпус. Зачёты, как-никак, никто не отменял: у Виерны не пропадало ничего.

Брек сказал строю «По казармам», и строй не пошёл, и Брек посмотрел на это один раз и отвернулся: приказ был отдан, а дальше не его дело.

Айра шла к коробу.

Ивар стоял, где стоял, с рукой на камне. Он не снял её всё это время, будто камень мог уйти. Кот у неё на ногах поднялся, когда она пошла, и пошёл вперёд, не оборачиваясь, как ходил всегда, только сегодня, вроде бы, впереди неё, а не мимо.

Она перешагнула борт, и трость на сукне осталась лежать. Встала у короба. Камень лежал в гнезде, один, тёмный, с ладонь, и ничем не отличался от того, что лежало тут днём, кроме того, что был один. Ивар вынул руку из короба. Камень остался лежать. Ему, судя по всему, руки больше были не нужны: он получил свои две и успокоился.

Руки у неё освободились, обе. В них наконец не было ни половника, ни камня, ни чужих плеч, и она сразу нашла им дело: взяла его за руку. При всех, при стульях, при рядах и городе за чертой, при Дейрусе с голыми руками. Не как у воротец, в темноте, где никто не видел. Тут видели все, кому не лень было смотреть, и смотрели, между прочим, многие.

Он поглядел на её руку в своей, как глядел на дрова, которые принесли без спросу: взял. Сжал её пальцы, один раз, проверил, все ли на месте, и не отпустил.

— Куратор Отт! — крикнула Тай из строя. — Запишите. За руку. При всех.

— Такого в листе нет, — ответил Отт, не поднимая глаз.

— Значит, будет. Вы в тот раз «стоя» вписали. Ничего, влезло.

Отт полистал, нашёл куда и что-то там дописал. Айра не стала спрашивать что: у неё была занята рука, а с занятой рукой не до списков.

— К воротам, — велела она Ивару. Не спросила.

— К воротам.

Они сошли с помоста вдвоём, через ступеньку, кривовато, потому что за руку по ступенькам ходят криво, и ряды разошлись перед ними, как расходились перед ней одной. Никандр у борта посторонился и проводил их взглядом, и по этому взгляду Айра поняла: он что-то досчитывает, и пускай, записать ему всё равно некуда. Вежливые от борта за ними не пошли: они стерегли Ивара до суда, а суд кончился, и «до» кончилось вместе с ним.

Двор кончился у черты. Брук стоял при ней, мел за ухом, и на них не посмотрел: черта была не для них.

Стихоплёт в нише глядел на дорогу.

Глаза он так и не закрыл. Фонарь на кривом крюке горел, свеча в нём была её, вечерняя, и камень стоял над огнём, как стоял всегда: ладонь на рукояти, веки открыты, лицом, какого у камня не водилось, к дороге. На них он не взглянул. Ей он не читал ни строки и читать не станет, и она это знала, и под нишей останавливаться не стала, как останавливалась с первого дня.

Под аркой было темно и холодно, как в погребе, и Айра встала на самой середине, там, где кончался двор и ещё не начиналась дорога.