Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Они побрели к дому, волоча свои узлы. Я смотрел им вслед и думал: выживут ли? Приживутся ли эти комнатные растения на каменистой уральской почве? Или засохнут от тоски по балам и эполетам?

* * *

На следующее утро я лично повел их на экскурсию. Нужно было сразу показать масштаб, сбить спесь и дать понять, куда они попали.

День выдался ясным. Артель гудела, как растревоженный улей.

Мы шли по территории. Я указывал на шлюзы, на паровую машину, которая качала воду (Бельский при виде работающего «монстра» аж перекрестился, словно увидел черта), на кузницу, где Архип с учениками колдовал над новыми деталями.

— Здесь мы моем золото, — говорил я без пафоса. — А здесь, в механических мастерских, делаем то, что помогает его мыть.

Но больше всего их поразили не машины. Их поразили дети.

В школе как раз закончились уроки, и ребятня высыпала на улицу. Шумная, но не дикая ватага. Одеты чисто, в добротные рубахи и штаны, а не в рванье. Лица умытые, глаза живые, смышленые.

Они рассыпались по двору, и каждый занялся делом. Две девчонки-подростка побежали на кухню к Марфе — чистить картошку, таскать воду. Мальчишки постарше деловито направились к поленнице, взялись за колуны.

— Кто это? — спросила мадам Леблан, глядя на вихрастого паренька, который ловко управлялся с поленом. — Это дети рабочих?

— В том числе, — ответил я. — А вот те, — я кивнул на группу, бегущую к лечебнице, — сироты. Из города.

Дворяне переглянулись.

— Сироты? — переспросил Арсеньев, старый лекарь. — И что они здесь делают? Милостыню просят?

— Работают, — отрезал я. — И учатся. У нас здесь никто не просит милостыню. Видите вон ту девочку, что бинты стирает? Она будущая сиделка. А тот парень, что уголь тащит — ученик кочегара. У каждого есть дело по душе и по силам. Они сами зарабатывают свой хлеб и свое будущее.

Бельский хмыкнул, но промолчал. Раевский смотрел на все это с нескрываемым интересом. В его инженерных мозгах явно происходил какой-то сдвиг. Он видел систему.

Мы зашли в школу. Пустые классы пахли мелом и деревом. На доске остались формулы — простые, арифметические, но аккуратно выведенные.

— Здесь будете преподавать вы, сударыня, — я обратился к Леблан. — И вы, мадам Раевская. Арифметику, письмо, географию.

Потом повел их в лечебницу. Тимофей, наш фельдшер, как раз перевязывал руку горняку. Арсеньев профессионально принюхался — пахло карболкой и чистотой. Никакого гнилостного духа, привычного для лазаретов.

— Инструмент есть, медикаменты закупаем, — сказал я лекарю. — Но рук не хватает. Тимофей справляется с порезами и ушибами, но нужен врач. Настоящий. Это теперь ваша вотчина, Иван Сидорович.

Старик подошел к шкафу с инструментами, потрогал блестящий ланцет. Руки у него, я заметил, не дрожали.

— Недурно… — пробормотал он. — Весьма недурно для тайги.

Кульминацией экскурсии стала баня.

Я загнал туда мужчин, пока женщины обустраивались в новом доме. Банька у нас была знатная, по-черному уже не топили, поставили каменку с дымоходом, полки из липы.

После дороги, после вчерашнего нервного напряжения, горячий пар и березовый веник сделали свое дело. Спесь выходила вместе с потом.

Вечером я пригласил глав семейств к себе в контору. Стол накрыли не богатый, но достойный: соленые грибочки, сало, картошка с укропом, пироги с капустой и графинчик моей фирменной настойки на кедровых орешках.

Сели. Сначала молчали, чувствуя неловкость. Я разлил по стопкам.

— Ну, господа, — поднял я свою. — С новосельем. Пусть земля эта будет к вам добра, а вы — к ней.

Выпили. Закусили. Потом по второй, третьей. Тепло пошло по жилам, языки начали развязываться.

— А знаете, Андрей Петрович, — вдруг сказал Арсеньев, вертя в пальцах пустую стопку. — Я ведь думал, вы нас в каторгу заманили. А у вас тут… Порядок. Странный, непривычный, но порядок.

— Порядок — это то, чего не хватает России, — ответил я. — А скажите мне, Иван Сидорович, как так вышло, что вы, боевой лекарь, оказались не у дел?

— А то вы не знаете, Андрей Петрович, почему мы на самом деле здесь? — ответил Арсеньев, продолжая рассматривать пустую стопку.

— Почему?

— Потому что нас предали. Не солдаты. Солдаты у нас золотые были, герои двенадцатого года. Нас свои же и предали.

Раевский ударил кулаком по столу.

— Я в тот день был в карауле, — глухо сказал он. — Когда Шварц приказал пороть фельдфебелей… за то, что у них мундиры «не так сидят». Старые солдаты, с Георгиями на груди! Я видел, как у них скулы ходили. Я пытался доложить командиру бригады… Меня вышвырнули из кабинета. Сказали: «Молокосос, не лезь, это дисциплина». Дисциплина! Издевательство это, а не дисциплина!

— А я рапорты о хищениях писал, — мрачно добавил Бельский. — Шварц урезал пайку, экономил на сукне, а разницу — себе в карман. А когда бунт начался, он первым делом на нас, квартирмейстеров, всё свалил. Мол, из-за плохой каши солдаты взбунтовались, а не из-за его жестокости. Сделали меня крайним. В растратчики записали, хотя я ни копейки не взял.

Арсеньев кивнул.

— Я освидетельствовал тех, кого он порол. Писал в журнале: «Вред здоровью, не годен к строю». А он рвал листы и орал, что я щенок и потакаю черни. Когда полк раскассировали, мне предложили остаться… если подпишу бумагу, что солдаты были пьяны и буйны. Я не подписал.

Он поднял глаза на меня.

— Я честь не продал, Андрей Петрович. Но у меня дочь на выданье. И жена больная. А меня лишили права практики в столицах. Я думал — конец.

Я налил им еще.

— Не конец, господа. Начало. Здесь, в тайге, Шварца нет. И Петербурга нет. Здесь правда простая: сделал дело — молодец. Ошибся — исправляй.

Я чокнулся с ними.

— Поручик Раевский, завтра идете к Архипу. Золотниковый механизм на паровике барахлит, посмотрите своим инженерным глазом. И мост через Виширу надо пересчитать, хлипковат он.

— Есть, — выдохнул Раевский, и я увидел в его глазах тот самый огонь, который гаснет в затхлых канцеляриях, но разгорается на передовой.

— Штабс-капитан Бельский, принимаете склады. Ревизия полная. Каждый гвоздь на счет. Если увижу недостачу — не