Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

Каррис заколебалась. Насколько близко к правде она посмеет подойти? Как долго он будет мириться с ее уклончивыми ответами?

– Что, еще хуже? – спросил Кип.

– Невозможно сравнивать душевные раны, – отозвалась она.

– Есть одна вещь… – заговорил Кип. – Я не могу не спросить. Моя мать оставила мне записку, в которой просила, чтобы я отомстил моему отцу. Она была… – Он замялся, сглотнул, но мужественно продолжил: – Она курила, лгала напропалую и Орхолам знает чем еще занималась… Насколько я понимаю, сперва она была лагерной проституткой, а потом оказалась не у дел… Однако то, что она написала… это были ее последние слова. Она написала, что Гэвин ее изнасиловал. Это же не может быть правдой, да?

«Изнасиловал…» Почему-то перед глазами Каррис не встала та ужасная спальня, где она молча лежала на спине, пьяная и безвольная, жалея, что не может лишиться чувств – или попытаться защититься. Вместо этого она вспомнила, как потом долго добиралась домой, как стыдилась оторванных пуговиц, из-за которых не могла прикрыть наготу, как отводили глаза стражники, мимо которых она шла. Ни один даже не предложил ей куртку! Как можно пожалеть куртку для полуголой и сгорающей со стыда молодой девушки?

– Твой отец, – ровным тоном произнесла Каррис, глядя Кипу прямо в глаза, – никогда не был насильником.

Это была правда: тот человек, которого Кип называл отцом, и тот, кто звал его сыном – Дазен, – этот человек никогда не был насильником.

– Вы уверены? – спросил Кип. – Время было военное…

Она слишком долго колебалась, прежде чем ответить, и теперь ему нужно было больше. Это был не такой вопрос, насчет которого позволительно оставлять какие-либо сомнения.

– Однажды, – сказала Каррис, – когда мы были в постели, он решил, что я кричу от того, что мне больно. Это настолько его расстроило, что он потерял свою твердость. Далеко не характерная реакция для насильника, как ты считаешь?

В первое мгновение Кип не понял. Потом залился яростным румянцем.

– Я… э-э… Кажется, это больше, чем я хотел знать.

Каррис откашлялась. «И больше, чем мне хотелось рассказывать…» Она ощутила, как кровь приливает и к ее щекам тоже. «Однако это было необходимо».

– Теперь ты узнал достаточно?

Кип отвел глаза.

– Об этом? Дражайший Орхолам, конечно! Прошу вас, никогда больше не говорите со мной на эту тему!

Она рассмеялась.

– Ага, теперь я знаю, где твоя слабость!

– Нет, в самом деле! – запротестовал Кип. – Кому захочется слушать о том, как его родители… В смысле, один из родителей… В общем, неважно.

«Родители…» Как если бы они с Дазеном были родителями Кипа. Дазен – под именем Гэвина – усыновил Кипа, а потом женился на ней. Так что теперь это как бы делало Каррис его приемной матерью, верно?

«Родители…» Одна маленькая оговорка – всего лишь множественное число. «Родительница… Мать». Это слово наткнулось в глубине ее души на что-то настолько холодное, застывшее, что само онемело в точке прикосновения. Оно упало и разбилось – как разбились надежды маленькой девочки-принцессы, когда она брела промозглой ночью домой, одна, чувствуя влагу на глазах и между ляжками.

И что могло навести Кипа на такую нелепую мысль? «Ну как же, ты ведь в последние месяцы ежедневно проводила с ним время, тренируя его, давая ему советы, наблюдая за его обучением!» Ее втянули в это, заставили играть роль матери, оказывать заботу, которую можно было принять за любовь.

«Белая, чтоб ее! Она специально это подстроила».

Что ее выдало? Должно быть, шпионы сообщили Белой, что после исчезновения Гэвина Каррис плакала, когда у нее начались месячные. Что она явно надеялась, что после единственной проведенной вместе ночи забеременеет, как в романтической истории.

«Ну а что, в тот раз тебе ведь хватило одной ночи, разве нет? Когда ты была еще девчонкой, вовсе не готовой к материнству…» При одной мысли об этом сердце Каррис окутывали бурлящие черные тучи. «Нет, об этом я сейчас думать не буду».

Конечно же, Белая считала, что она хочет ребенка. Перед Каррис маячил конец ее детородного возраста, вдобавок она потеряла дело, имевшее для нее смысл – службу в Черной гвардии, – и потеряла Гэвина. Понятно, что ей захочется иметь рядом что-то, относящееся к нему, к ним обоим, какой-то знак, что ее жертвы были не напрасны.

Белая пыталась сделать из Кипа сына для Каррис, полагая, что у той никогда не было своего ребенка. Она не знала. Тайна Каррис была в безопасности.

И как она могла винить Белую за попытки управлять ее эмоциями? Разве не то же самое сама Каррис проделывала сейчас с Кипом – лгала ему, чтобы он не учинил какую-нибудь катастрофу? Потому что если он будет знать слишком много, то примется действовать, считая, что ему известно больше, чем на самом деле.

Она облизнула пересохшие губы. Кип уже смотрел на нее изучающим взглядом, как смотрят на большую собаку, определяя, собирается ли она вцепиться тебе в глотку или просто хочет, чтобы ее погладили.

Но потом старый, затаившийся страх высунул голову из темной кладовки, в которой она его держала. «Неужели Белая, столь осторожная во всем, не изучила меня вдоль и поперек прежде, чем доверить мне своих шпионов? И вправду ли мне тогда удалось так уж хорошо замести все следы? Мне ведь тогда было всего шестнадцать лет, а потом семнадцать…»

То холодное место вдруг стало горячим. Весь позор, который она тогда скрыла, вспыхнул заново.

«Кем нужно быть, чтобы бросить собственного ребенка? Оставить беззащитное дитя в далекой стране, у людей, которых ты даже не знаешь?»

Как с ним там обращаются? Здоров ли он?

А она-то тогда, лежа в обнимку с Дазеном после их женитьбы, еще наставляла его, чтобы он был хорошим отцом! Такая уверенная, такая здравомыслящая! И все это время скрывала за пазухой собственный позорный секрет, словно он не жег ее, словно уголь. Лицемерка!

«И Белая знает о моем позоре. Держит это знание при себе, пусть даже для того, чтобы использовать лишь при самой крайней необходимости… Я никогда не буду свободна».

Ей было жарко и холодно одновременно, и к тому же еще и тошнило.

– Простите, мама, – сказал Кип, пытаясь пошутить.

Однако для Каррис это слово несло в себе столько боли, что она не уловила юмора. Никакие нюансы Киповой интонации не могли пробиться сквозь рев крови в ее ушах – лишь одно это слово, заточенное, словно вскрывающий нарыв ланцет.

– Ты мне не сын! – отрезала Каррис.

Ее сердце переполняла желчь, и она выплеснула эту желчь на