"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Я смотрел, пока мог, стараясь не моргать. Глаза резало, выступили слезы, а я всё равно смотрел, потому что понимал: пока не моргнул — они есть.

Но не моргать нельзя.

Зал был все еще полон полон. В зале хлопали, орали и требовали ещё. В первом ряду сидели незнакомые лейтенанты. В ложе сидел незнакомый генерал. У дверей стояли комендантские с повязками, и один из них зевал. В зале появились свободные места.

Колька на сцене развёл руками, сел обратно и заиграл ещё раз.

— Вась, — сказал Калюжный, не поворачивая головы. — Пойдём покурим.

— Пойдём.

Мы вышли в пустое фойе, где было холодно и пахло штукатуркой, и Петро долго и обстоятельно крутил две самокрутки, а я стоял и слушал льющийся из-за приоткрытых дверей вальс.

— Здоровались, Васько? — вдруг спросил Калюжный.

Я даже не удивился.

— Не-а.

— Не по Уставу, но хорошо.

— Хорошо, Петь. Только не пойму — чего сейчас, а не в день победы?

Мичман улыбнулся:

— Та вы ж Колькой всё «Вена», «Вена». Вена для всех наших победа и есть.

— Логично, — улыбнулся я. — Будем жить, Петь.

— А то ж!

Эпилог

Картошка была тушёная, с мясом, и мяса в ней было неприлично много.

Таня выловила кусок, посмотрела на него с подозрением и подняла свои ярко-голубые глаза на меня:

— Я такого с начала войны не видела. У нас в столовой жилы одни, а здесь — вон.

— Повезло, — пожал я плечами и улыбнулся. — Ты не разглядывай, ты кушай, Тань, стынет же.

— Командир! — фыркнула она и взялась за дело.

Ела она быстро и аккуратно, как едят люди, у которых обед двадцать минут и очередь за спиной — четыре года на швейной фабрике в военном режиме, от гудка до гудка.

Столовая гудела. Стучали алюминиевые ложки, кто-то у раздачи требовал добавки и получал отказ, у окна пятеро в выгоревших гимнастёрках без погон сдвинули два стола и обсуждали расписание поездов на Свердловск. Пахло щами, мокрой тряпкой и хлоркой, а поверх всего этого шёл тёплый, жирный, домашний дух от кухни. Над раздачей висел кумач с белыми буквами, приколоченный ещё к двадцать четвёртому июня и с тех пор не снятый.

Дверь на кухню была подпёрта табуретом. В проёме, в клубах пара, стоял Федька — в белом фартуке, шире в плечах, чем был — вытирал руки и смотрел в зал хозяйским взглядом человека, который считает не столы, а посадки.

Поймал мой взгляд. Кивнул. Ушёл обратно к плите.

Я вернулся к картошке. Мечтал человек о своей столовой — вот она, столовая. Навоевался на пустой желудок.

* * *

На улице стоял тот московский июль, который бывает раз в несколько лет: сухо, тепло, без пекла, и воздух пахнет пылью, липой и почему-то арбузом, хотя арбузов ещё нет.

Народу было — не протолкнуться. Половина в форме, и половина этой половины уже без погон, с вещмешками, с фанерными чемоданами, с адресами в кулаке. Демобилизация шла третий месяц, и город каждый день принимал новую партию людей, которые четыре года не были дома, а теперь стояли посреди Садового и вертели головами, соображая, куда идти.

Гремел трамвай. Пацаны висели на подножке гроздью, кондукторша высунулась и орала на них, а они смеялись и не слезали. Из открытого окна на втором этаже играло радио. У водоразборной колонки стояла очередь с вёдрами, и там ругались — беззлобно, с чувством, по-соседски. Мороженщица в белом переднике торговала из синего ящика, и очередь к ней была длиннее, чем к колонке.

Жизнь! Настоящая, мирная!

Красное висело везде. На фасадах, на арках, поперёк улицы. Уже выгоревшее, местами провисшее, но никто не снимал.

Таня шла рядом, и подол ее синего платья трепал теплый ветер.

Я поймал себя на том, что читаю улицу.

Два выхода из проходного двора. Перекрёсток простреливается вдоль. Балкон на четвёртом — хорошая позиция, но подход один, по лестнице, и на лестнице некуда деться. Арка слева слепая.

Отставить. Кончилась война.

Прошли мимо дома с заложенным кирпичом окном первого этажа. Кирпич был старый, обжитой, в него уже кто-то вбил гвоздь и повесил корыто. На соседнем доме, у самой земли, сохранился трафарет: стрелка и надпись «Бомбоубежище», краска выцвела до розового. Дальше был пустырь между двумя домами — ровный, поросший лебедой в человеческий рост, и в лебеде играли дети.

— А тут дом стоял, — сказала Таня, проследив мой взгляд. — В сорок первом. Осенью.

— Знаю.

— Откуда?

— А по соседям видно. Стены торцевые, штукатурка на них другая. Дом был.

Она посмотрела на торцы, потом на меня.

— Ты всё время на что-то такое смотришь.

— Называется «профессиональная деформация», — улыбнулся я.

Таня взяла меня под руку, заглянула в глаза:

— Не стреляют больше, Вась.

— Не стреляют, — кивнул я и перевел тему. — Я в июне в детдом свой ездил.

— А ты детдомовский, да? — вставила вопрос Таня и добавила другой. — И как?

— На ушах стояли, я им с сорок первого письма писал, а они — мне. Рады были ужасно.

Стояли они и правда на ушах. Заведующая построила всех во дворе, дети орали стихи хором, потом отдельно вышла девочка лет восьми и читала одна, на середине забыла слова и заплакала, и её увели, и я до сих пор не знаю, что надо было в этот момент делать. Потом заведующая толкнула речь — про то, что вот, воспитанник, гордость, дважды Герой — а я стоял перед строем и чувствовал себя хуже, чем под минометами.

— А ты что?

— А я подарки раздавал. Ну и врал.

— Как это врал? — сдвинула бровки Таня.

— Обыкновенно, — хохотнул я. — Как все врут. Они спрашивают — а как мост брали? А я им рассказываю, как мост брали, только с драконами.

Таня фыркнула:

— И верили?

— Еще как! Пацан один, Сашка, потом за мной три круга по двору ходил, всё уточнял, сколько у дракона зубов.

— А сколько?

— Сорок два. Я посчитал.

Она засмеялась — громко, запрокинув голову. На нас обернулись, и мне понравилось, что обернулись.

Афишная тумба стояла на углу, обклеенная в четыре слоя. Цирк, кино, «Иван Грозный», объявление о наборе на курсы бухгалтеров, поверх всего —