"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Она чувствует, что что-то держит в руке — тёплое? гладкое? — и на секунду кажется, что это стаканчик из автомата, только пальцы вдруг натыкаются не на картон, а на холодную, вязкую землю. Мелкие камешки врезаются в кожу, между ногтями — влажная грязь, липкая, тяжёлая, будто она держится за саму землю, а та не отпускает.

— Что? — едва слышно, с хрипом произнесла она. — Где…

Попытка вдохнуть — и грудь будто разрывает изнутри. Воздух острый, как осколок стекла, впивается в горло, заставляет глаза распахнуться. Гортань вздута, сухая, язык прилип к нёбу, не отзывается. Во рту — вкус металла, густой, как кровь на батарейке. Она пытается сглотнуть, но выходит лишь глухой, нечеловеческий стон — сиплый, низкий, почти звериный, от которого дрожит воздух над мокрой землёй.

— Эй… кто… — её губы едва шевелятся. — Маша?

Ответа не последовало. Только тишина, да редкие капли — они падали с низкой ветки прямо ей на щёку, одна за другой, будто кто-то нарочно отмерял время этими ледяными уколами.

Роса оказалась холодной, острой, как игла: вонзалась в кожу, растекалась по виску, и от этого простого, почти детского ощущения вдруг захотелось расплакаться — так неожиданно стало одиноко и чуждо в этом сыром, молчаливом лесу.

— Не смешно. Маша, ну серьёзно…

Плечо дрожало — мелкой, неостановимой дрожью, и невозможно было понять, отчего именно: то ли холод вцепился в кость, то ли страх, густой, подступил к самой коже. Попыталась перевернуться, сдвинуться хоть немного, но тело не отвечало, словно его заковали в ледяной кокон.

В следующую секунду в висок ударила резкая, острая боль — словно кто-то с силой вогнал туда раскалённый паяльник. Всё лицо вспыхнуло, а затем мгновенно залилось жаром и заныло. В глазах поплыли тени, и воздух вокруг будто стал гуще, насыщенней, так что каждое дыхание давалось с трудом.

— Ай! Ай, чёрт…

Внутри головы стоял звон — мерзкий, навязчивый, будто кто-то водил ложкой по алюминиевой кастрюле. Всё гудело, отдавало низкой вибрацией в уши, виски, даже зубы.

«Так… не паниковать. Просто упала. Просто… споткнулась. Сейчас встану», — эта мысль прозвучала глухо, почти чужим голосом, словно не она сама её придумала, а кто-то вкладывал извне, чтобы удержать от крика.

Она попыталась снова пошевелиться. Правая рука чуть подалась, но казалась не своей — слабой, чужой, будто ей управлял кто-то другой, сквозь толщу воды или льда. Сухожилия в запястье тянуло, пальцы дрожали, цеплялись за землю, а ногти с хрустом вонзались в липкую грязь и мох.

— Раз… два… — шептала она, будто от этого зависел успех. — Давай, давай…

Тело всё ещё лежало неподвижно, будто принадлежало кому-то другому, закутанному в одеяло из холода и боли.

В левом ухе непрерывно пульсировал гул — ровный, мерзкий, будто далеко под землёй кто-то бил в металлическую трубу. Висок продолжал гореть — горячий, колющий, с каждой секундой сильнее, так что даже веки дрожали.

— Мам… — губы лопались от сухости, шепот едва вырывался наружу, ломался на первом же звуке. — Мама, я…

Ответа не было. Лес молчал, ни шороха, ни голоса — только собственное дыхание и мутное эхо боли.

«Телефон. Он же в кармане. Надо… достать», — мысль упорно возвращалась, цеплялась за остатки сознания, за волю.

Она попыталась потянуться к бедру, но рука еле двигалась — скользила по ткани брюк, мокрой, тяжёлой от сырости. Пальцы нащупывали только пустоту, скользили по складкам, раз за разом наталкиваясь на холодную, влажную ткань.

«Нет… он должен быть…», — внутри всё сжалось, и стало невыносимо страшно.

— Где? — выдохнула она, хрипло, совсем тихо. — Телефон… алло…

В ответ — только тишина, вязкая, глухая. Ни шороха, ни далёкого эха, будто мир, замкнувшийся вокруг, не собирался подавать никаких знаков.

Воздух становился всё плотнее, будто его наполнили ватой — каждое движение замедлялось, казалось, что лежит под водой, где даже звуки становятся глухими, а небо и листья — чужими, отдалёнными.

— Сплю? — спросила она себя, голос дрожал, зубы выбивали дробь, губы подрагивали. — Это сон, да?

— Сейчас проснусь… всё нормально… я в автобусе… кофе…

Но холод был сильнее. Он тянул вниз, вползал под одежду, будто чья-то тяжёлая рука навалилась сверху, не давая пошевелиться. Трава колола щёку, вода медленно просачивалась под воротник, становилось только хуже.

— Нет, нет, нет… — шептала она, задыхаясь, всхлипывая. — Не сон… не сон…

Пальцы с усилием сжимались, вцеплялись в мокрую землю, в корни, в мох — хоть за что-то, что может удержать, вернуть назад. Вдруг остро, резко почувствовала, как ноготь ломается, боль хлестнула по руке — резкая, живая, настоящая.

— Ай!

«Значит, не сплю. Сплю — не больно».

Глаза судорожно пытаются открыться — веки тяжёлые, мокрые, не слушаются, слипаются. Первый миг — перед глазами только мутная каша, серо-золотой туман. Второй — где-то в просвете листвы вырывается солнечный луч, он бьёт прямо в глаза, слепит, заставляет зажмуриться ещё крепче, и боль в виске сразу становится сильнее.

— Свет… — прохрипела она, щурясь, — слишком ярко…

Она моргала часто, судорожно, будто могла стряхнуть боль вместе со светом, но каждый раз, когда влажные ресницы касались кожи, в виске будто кто-то медленно, безжалостно проворачивал сверло.

— Хватит… хватит… пожалуйста… — вырвалось сдавленно, почти беззвучно.

Из горла вырвался глухой хрип, словно ржавое железо застряло внутри. Она попробовала вдохнуть глубже — и тут же захлебнулась воздухом. Грудь обожгло изнутри, словно вдохнула кипяток; каждая клетка в теле напряглась, выгнулась, и звук, сорвавшийся с губ, был больше похож на кашель, чем на крик.

— Помогите… — прохрипела она, сипло, едва различимо, — кто-нибудь…

Ответа не было. Только где-то вдалеке, сквозь густой воздух, донёсся ровный, мягкий звук — будто перекатывается вода. Может, река. Может, просто ручей между камней.

— Там… люди, да? — бормотала она, пытаясь повернуть голову, но мышцы шеи отзывались тупой, тянущей болью. — Слышите? Эй!

Пауза. Секунда. Другая. Тишина.

И вдруг — капля. Одна. Холодная, уверенная. Она упала прямо на губы, скатилась вниз по подбородку, оставив за собой мокрый след. Кира почувствовала её вкус — пресный, с металлической ноткой, смешанный с кровью.

— Тёплая… — выдохнула она так тихо, будто воздух выкрадывали из грудной клетки неведомые силы. — Или я… просто теплее.

Её трясло: неявно, как тонкую ветку, подхваченную резким сквозняком. Плечи вздрагивали коротко и жалко, дыхание рвалось — судорожное, с перебоями, словно