Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Не может быть, — голос стал глуше, словно слова оседали во влажном воздухе. — Я ж… я же недалеко отошла.

Пауза. Тишина давила, как мокрое одеяло.

— Маша! Лера! — крик вырвался громкий, сиплый, с хрипотцой, надорванный отчаянием. — Если вы прикалываетесь, я вас прибью!

В горле тут же защекотало, смех прорвался сам собой, неровный, сдавленный, будто вырванный сквозь слёзы.

— Ну да, конечно. Спрятались, снимают. Потом видео в чат кинут, типа «вот наша актриса»…

Она неуклюже махнула рукой, словно действительно видела впереди знакомые лица, улыбки.

— Ну выходите уже, хватит! Смешно же!

Внезапно с ветки в паре метров слетела птица — всплеск крыльев, острый, как выстрел. Она вздрогнула, сердце ухнуло куда-то вниз, застывая холодком.

— Твою… — прошептала, выдохнув резко. — Господи, идиоты…

Опять тишина. Даже птица затихла, растворившись в сумерках между деревьями.

— Нет, это сон, — губы двигались почти сами по себе, шёпот дрожал. — Абсолютно точно сон. Сейчас проснусь. Просто… надо что-то сделать.

Она медленно подняла руку, посмотрела на ладонь, потом провела ею перед лицом — жест, отработанный годами, будто старалась убедиться, что ещё существует, что тело по‑прежнему слушается.

— Разблокировка… свайп… — проговорила едва слышно, так, будто повторяла заклинание, боясь нарушить хрупкий баланс сна.

Пальцы медленно скользнули по воздуху, отмеряя привычное движение, — ничего. Никакого холодного стекла под подушечками, никакого мягкого вибрационного отклика. Только пустота, неподатливая и сухая. Рука застыла в воздухе, нелепо, будто зависла между мирами.

— Должен экран загореться… — произнесла глухо, в голосе дрогнуло отчаяние. — Где экран?

Опустила ладонь, посмотрела на неё: грязь, царапины, следы мха и засохшей крови. Пусто. Пусто — как будто ничего, что связывало с привычным миром, не существовало вовсе.

— Где всё? — выдох сорвался, превратился в крик, резкий, сорванный. — Где, чёрт возьми, всё?!

Она схватила себя за запястье, будто пытаясь нащупать реальность — там, где всегда что-то было.

— Часы… — шепот едва различим. — Должны быть часы. Я же их не снимала.

Пальцы скользнули по коже, ощупали каждую жилку. Пусто. Голая, холодная рука, будто чужая.

— Нет… нет… — дыхание сбивалось, грудь ходила часто, неровно. — Они не могли… пропасть. Они же всегда со мной… даже в душе не снимаю…

Она оглянулась через плечо, словно чувствовала взгляд. Воздух за спиной будто шевельнулся, но лес оставался неподвижным — только тени между деревьями колыхались, как дыхание.

— Это шутка, да? — её голос стал мягким, почти детским. — Скажи, что это шутка. Кто-то, пожалуйста…

Ответа не было. Лишь глухой шелест листвы, как приглушённый шёпот, что-то невнятное, древнее, не к ней обращённое.

Она вдруг рассмеялась. Сначала тихо, с придушенным всхлипом, потом громче, громче — до хрипа, до икоты. Смех оборвался сам собой, когда перешёл грань.

— Господи, вот дура… — выдохнула, тяжело, быстро. — Да меня просто похитили! Конечно! Ну всё ясно! — слова посыпались, как камни из рук. — Усыпили, вывезли, оставили в лесу! Это же… логично, чёрт возьми!

Она остановилась, глядя на свои ладони — грязные, с обломанными ногтями, под которыми чёрная земля. На коже следы травы, мелкие порезы. Ни кольца, ни часов, ни телефона.

— Только зачем? — выдохнула тихо, почти беззвучно. — Зачем так реалистично?

Шагнула вперёд — колени подломились, грязь брызнула на лицо. Падение было тяжёлым, глухим. Она осталась на коленях, опершись руками о землю, дрожащая, как раненое животное.

— Нет. Нет, я не… я не верю. Это не по-настоящему, — голос ломался, неровный, почти детский. — Это просто дурной сон. Или эксперимент. Да! Как в новостях писали… люди просыпались где-то… память стирали. Я… я объект. Всё под контролем.

Медленно подняла голову к небу. Серое, низкое, тягучее. Облака нависли так близко, будто готовы опуститься и придавить к земле.

— Алло! — крик сорвался почти в хрип, резанул по лесу, по веткам, по туманному воздуху. — Я не участвую больше! Всё, хватит, выключите!

Глухое эхо поползло обратно — неровное, уродливое, как будто кто‑то невидимый посмеялся ей в лицо и тут же замолк. Лес остался немым, даже птицы не отзывались.

Она сжала голову руками, пальцы запутались в грязных, спутанных волосах. Кожа была липкой, прохладной, на затылке холодок — не то от сырости, не то от страха. Грудь сжимала новая волна паники, но слёзы выходили вяло, бессильно.

— Не может быть… — шептала сквозь сжатые зубы, будто убеждала не только себя, но и воздух вокруг. — Просто не может. Так не бывает.

Пауза зависла, тяжёлая, мокрая, как туча над головой.

— Маша… — голос стал тише, будто уставал бороться. — Лера… я… я устала, честно…

Плечи мелко подрагивали. Она судорожно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазывая по лицу грязь и кровь — на коже осталась липкая полоса, жгучая, как обида.

— Ну скажите хоть слово… — выдохнула, слова застряли где‑то в горле. — Любое… хоть «снято»…

Ответа не было — ни треска ветки, ни даже ворчания вороны.

В этой тишине, густой и вязкой, она вдруг медленно подняла руку — движения были замедленные, будто ей пришлось пробираться сквозь вязкий туман. Ладонь зависла перед лицом, снова привычный жест, почти суеверие.

— Свайп, — прошептала, не узнавая собственного голоса. — Разблокировать…

Рука повисла в воздухе, беспомощная, как сломанная ветка.

— …пожалуйста.

В ответ — только колючий, сырой ветер, что трогал пальцы, будто утешал. Воздух тяжело давил на уши, на виски, на грудь, и где‑то глубоко внутри — не в лесу, а в ней самой — что‑то треснуло, почти неслышно, как ломается тонкая нить.

Она шагнула вперёд — раз, другой. Трава хлюпала под ногами, цеплялась к штанам липкими прядями. Воздух был густой, вязкий, пахнул тиной, будто здесь когда‑то текла река, а теперь осталась только гнилая влага.

Кира шла почти машинально, не оглядываясь. Внутри что‑то тянуло её вперёд, и казалось, что за каждым шагом будет развязка, а лес всё не заканчивался, становился только гуще, темнее, и каждый вдох отдавался тяжестью — не отпускающей, ни на миг.

— Алло! — выкрикнула она, голос хрипел, ломался, будто выдирался из самой груди. — Эй, хоть кто-нибудь!

Звук растворился в зарослях, пропал где-то среди густых веток, и только глухое эхо, тяжёлое, ленивое, вернулось обратно. Вдруг из тишины вынырнул другой шум — чавканье, как будто кто-то в вязкой луже мешал палкой