Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира отступила, дыхание сбилось, в груди всё поднималось волной — страх, тошнота, боль. Она смотрела на них — живых, грубых, настоящих, — и тело отказывалось принимать реальность.

— Слушайте, — заговорила быстро, сбивчиво, слова срывались. — Мне нужно в Киев. Ну… или в город. Любой город. Автобус, дорога, хоть что-то. Я не могу быть здесь, понимаете? Это невозможно!

— Киев? — переспросил мужик, нахмурившись. — Далече Киев.

— Ну да, — хрипло рассмеялась она, не узнавая свой голос. — Конечно, далече. Почему бы и нет.

— Девонька, ты больная, — тихо сказала женщина. — Глянь, вся белая. Садись, покамест.

— Нет! — Кира резко замотала головой, отшатнулась. — Не прикасайтесь ко мне!

— Да не тронем, — женщина подняла ладони, ладони были жилистые, грязные, но жест был мягким. — Только не ори, дети пугаются.

И точно — рядом, из-за угла, донёсся тонкий, жалобный плач. Кира обернулась. У забора стояла девочка — лет пяти, с тёмными спутанными волосами и огромными глазами, которые не мигали. На бедре она держала голого младенца, сморщенного, красного от крика. Тот сучил ножками, пищал, а девочка просто стояла, неподвижная, и смотрела на Киру, будто видела не человека, а что-то, чего быть не должно.

— Ма, — тихо сказала девочка, не отрывая взгляда, — она не наша.

— Знаю, — отозвалась мать глухо. — Не подходи.

Кира отступила, сначала на шаг, потом на два. Земля под ногами липла, как будто не хотела отпускать.

— Нет… нет, это не то, — слова путались, дыхание сбивалось, смех прорывался сам, хриплый, с надломом. — Это невозможно. Это какой-то розыгрыш… Это Маша с Лерой, да? Они… они всё сняли, сейчас вылезут с камерой и скажут: «снято».

Женщина перекрестилась снова, быстро, лихорадочно. Мужик отступил, глядя на Киру, и начал глухо, почти беззвучно, бормотать молитву.

— Нечистая, — выдохнул он. — Не людская.

— Да замолчи ты! — сорвалась Кира, выкрикнула так, что голос оборвался на хрипе. — Я человек! Понимаете?! Я просто… просто из другого времени!

Все застыли. Ветер прошёл по двору, дым из очага потянулся к небу, гулко скрипнула дверь избы. Женщина смотрела на неё широко, глаза полны не страха, а звериного ужаса, первобытного, как перед грозой.

— Из другого… чего? — едва выдохнула она.

— Времени, — сказала Кира, и слова слетели остро, почти как удар. — Времени, мать вашу!

Женщина вскрикнула, будто её хлестнули, и перекрестилась в панике, пятясь. Дети заплакали — тонко, разрывающе, один из них прижался к её подолу, другой просто стоял, раскрыв рот.

— Не пущай! — закричала женщина мужику. — Гони!

— Да погодите! — Кира шагнула вперёд, руки вскинула. — Я не опасна, я просто…

Пёс вылетел из-за избы, будто почуял команду, рванулся прямо на неё. Кира вскрикнула, успела лишь отшатнуться, ноги запутались в траве, и она рухнула на колени. Земля ударила в грудь, дыхание вылетело.

— Господи, пожалуйста… — прошептала она, уткнувшись ладонями в грязь. — Пусть всё это закончится…

Мужик поднял палку, шагнул ближе, но женщина схватила его за руку.

— Не тронь, — сказала, хрипло, с дрожью. — Она сама уйдёт.

— Куда уйдёт? — спросил он, и голос его звучал почти с благоговейным страхом. — Из воды вышла — туда и вернётся.

Кира стояла на коленях, тело не слушалось. Перед глазами колыхалась серо-коричневая каша: грязь, дым, босые ноги, пятки в трещинах, чёрные ногти, клочья соломы. Где-то рядом всё ещё плакал ребёнок — пронзительно, будто режет воздух.

— Мама… — выдохнула она, не осознавая, что сказала.

Слово сорвалось тихо, почти беззвучно, белое и пустое, как стенка между мирами.

И в тот миг, когда воздух вокруг стал вязким, как вода, и туман накрыл глаза, она поняла — больше нет дороги назад.

Глава 4. Чужой угол в чужой избе

Лодка с глухим, будто надтреснутым, звуком ткнулась в вязкий, размокший берег. Тёмная вода чавкнула, разойдясь мутными кругами. Старик-рыбак, не поднимая на неё взгляда, медленно, но с твёрдостью, подтолкнул Киру в спину шершавой ладонью.

— Иди, — бросил он коротко, почти равнодушно, словно речь шла не о человеке, а о мешке с рыбой. — Радко спросит. Он решит.

Кира едва удержалась на ногах, её качнуло, словно волна пошла сквозь тело. Она схватилась за край промёрзшей лодки, пальцы заныли от холода и сырости, кожа словно слилась с облупившимся деревом.

— Подождите! — выдохнула она в напряжённом, сдавленном воздухе. — Кто… кто этот Радко?

Старик молчал, только плечи его едва заметно дёрнулись, будто вся тяжесть жизни разом скрутила его спину. Он повторил глухо, не поворачиваясь:

— Иди. Пока не стемнело.

Кира медленно ступила на вязкую, холодную глину, под ногой всё тут же хлюпнуло, затянуло пятку так, что показалось — земля сама не хочет её отпускать. Она сделала ещё шаг, оставляя за собой мутные, тяжёлые следы, и вот уже оказалась у порога.

Изба стояла чернее самой ночи, как большой заколоченный ящик, крыша её ушла набок, как сломанное крыло, стены были плотные, тёмные, с сизым налётом вековой копоти, из щелей тянуло дымом, густым и пряным, от которого першило в горле.

Кира постучала.

— Эй… есть кто? — голос Киры дрогнул, растворяясь в тягучей тишине, словно в вязкой паутине.

Ответа не последовало. Только из-за угла коротко, хрипло тявкнула собака — один раз, настороженно, как будто сама не была уверена, что следует делать дальше, — и сразу стихла, будто втянулась обратно в мрак.

Кира неловко, почти виновато, толкнула дверь плечом. Дверь пошла туго, заскрипела протяжно, с надрывом, будто изнутри кто-то пытался удержать её веками. В раскрывающийся проём вывалился тяжёлый, острый запах: дым, перебродивший квас, кислый пот, навоз, что-то ещё, сырое, как холодная земля. Воздух резанул по глазам, Кира зажмурилась, прикрыла рот и нос рукой, пытаясь не выдать слабости.

— Господи… — вырвалось у неё глухо, почти на выдохе.

— Не поминай всуе.

Кира вздрогнула, отступила на полшага, сердце застучало громко, навязчиво. В тусклом углу, за чадящей лучиной, сидел мужчина. Он был крупный, плечистый, сгорбленный, вся фигура казалась чужой, неприветливой. Руки грязные, пальцы широкие, ногти чёрные, будто впитали в себя землю. Лицо у него было серое, словно вылепленное из глины; глаза мутные, тяжёлые, но смотрели пристально, медленно, не мигая.

— Ты Радко?