Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Пролилось, — тихо, почти неслышно, ответила Кира, опуская глаза.

— Пролилось, — передразнила женщина, вытянув губы, будто издеваясь над ней. — У нас тут не прольёшь, не поешь.

Кира хотела что-то возразить, но из хаты донёсся окрик Радко.

— Стол мой протри.

— Чем? — спросила она, не понимая, что ей дадут для этого.

— Рукавом, чем же, — буркнул он, будто это было так очевидно, что спрашивать — только злить.

Она подошла к столу, провела рукавом по грязной, липкой поверхности, и на ткани остались разводы от кваса, следы жира, непонятные пятна. Села на лавку, спина тут же сдалась, усталость волной прошла по всему телу.

— Ешь, — сказала женщина, поставив перед ней глиняную миску. — Брюква с квасом.

— Я… не хочу, — прошептала Кира, глядя на мутную жидкость, где плавали куски брюквы.

— Ну и сиди голодная, — равнодушно пожала плечами женщина, отворачиваясь, будто к ней это уже не имело никакого отношения.

Из-за печи донёсся сдавленный смешок — выглянула девчонка лет десяти, с чёрными от грязи щеками, прятала рот за ладонью, наблюдая за Кирой с каким-то странным, щемящим интересом.

— Городская, — с усмешкой сказала женщина, обводя Киру внимательным взглядом. — Брезгует.

— Ага, — тут же поддакнула другая, повела плечом. — Пускай нюхает. Всё одно потом ест.

Кира сжала пальцы на коленях, почувствовала, как ногти впились в ладони. Желудок болезненно свело. Она взяла ложку, попробовала похлёбку: тёплая, кислая, с привкусом земли и прелых корней, странная, чужая. Отвращение подступило мгновенно, горло сжалось, но она заставила себя проглотить.

— Ну что, не барыня ли ты? — усмехнулась женщина, в голосе её скользнула ирония, почти презрение. — Нам бы в город таких, чтоб глину нюхали.

— Я… я просто не привыкла, — с трудом выговорила Кира, чувствуя, как всё внутри сжимается от унижения и чуждости.

— Привыкнешь, — буркнул Радко, не глядя в её сторону. — Тут быстро привыкают.

Он положил на стол ломоть хлеба — чёрного, сухого, словно отколотого от стены. Рядом поскрипывала скамья, воздух был тяжёлый, затхлый.

— Делом займись после, — бросил Радко, будто распределяя всё заранее. — Тесто месить будешь с Дарькой.

— Я не умею, — тихо сказала Кира, ощущая, что голос её едва слышен в этом гуле.

— А мы научим, — ответила Дарька, выпрямляясь у стола. — Станешь наша.

Кира подняла глаза: у Дарьки ладони были толстые, грубые, покрасневшие от воды, кожа потрескалась, под ногтями темнела грязь — настоящая деревенская рука.

— Зачем вы… так со мной? — не выдержала Кира, голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо. — Я же не враг вам.

— А кто знает, кто ты, — спокойно отозвалась женщина у печи, покачав головой. — С неба свалилась, а может, от лиха прибежала.

— Я человек, — твёрдо выдохнула Кира, напрягая голос.

— И мы люди, — с усмешкой бросил Радко, глядя на неё через дым. — Только не всякий человек одинаков.

Он поднялся, взял полено, подбросил его в очаг. Дым густо пополз по избе, стелился низко, тёк по полу, забивался в щели. Кира закашлялась, не в силах сдержаться, слёзы выступили на глазах.

— Привыкай, — отозвался Радко, даже не обернувшись. — Дым держит тепло.

— Тут дышать нечем, — Кира выдавила слова с трудом, чувствуя, как горло саднит.

— А на морозе лучше? — бросил он, не ожидая ответа, будто и не требовалось ему объяснений.

Кира промолчала.

День тянулся мучительно долго. Коромысло снова легло ей на плечи, холодное, тяжёлое, руки замерзали, вёдра били по ногам. Потом — месить тесто с Дарькой. Дарька не давала поблажек, толкала её локтем, командовала жёстко:

— Сильней меси. Не гладь, меси. Вот так, да!

— У меня руки болят… — Кира с трудом разогнула пальцы, кожа на ладонях уже саднила.

— У всех болят, — отрезала Дарька, даже не глядя, и снова вдавила тесто в корыто так, что брызги полетели на пол.

Тесто липло к пальцам, к локтям, вцеплялось в рукава, в волосы — вытереть не получалось, только размазывалось по коже, забиралось под ногти, превращая руки в одно сплошное пятно.

К вечеру плечи ломило, будто кто-то бил по ним всю смену. Ладони стали шершавыми, грубыми, грязь въелась в трещины, не отмывалась ни водой, ни песком. Кира села на лавку у стены, пряча лицо, чтобы никто не увидел, как хочется расплакаться.

— Чего притихла, сирота? — Радко бросил взгляд через стол, голос был с усмешкой. — Умерла, что ли?

— Нет, — выдохнула она, едва слышно. — Жива.

— Ну и славно. Значит, работать будешь, — равнодушно заметил он, заняв место напротив, зачерпнул ложкой из миски.

— Ты ведь врач, говорила? — спросил он, не глядя, будто просто проверял свои воспоминания.

— Да… почти, — прошептала Кира, с трудом поднимая глаза.

— А лечить умеешь?

— Немного.

— Ну, гляди, старуха моя кашляет, не переставая. Подойдёшь — поглядишь.

— У вас лекарства есть? — Кира села ровнее, насторожилась.

Он посмотрел на неё внимательно, в глазах промелькнуло что-то настороженное, тяжёлое.

— Какие ещё лекарства? — Радко усмехнулся, сухо, почти зло. — У нас вода да молитва.

Кира промолчала, сжала губы, поняла, что спрашивать о чём-то большем — только смешить их.

— Не хочешь — не трогай, — бросил он, отводя взгляд. — Только помни: без дела тут не живут.

Она кивнула — не столько соглашаясь, сколько признавая порядок вещей, против которого бессильно любое сопротивление.

Когда пришла ночь, она легла на жёсткую, влажную солому. Под спиной что-то непрестанно шевелилось, то ли мыши, то ли ещё какая живность, и хрустели сухие стебли. Вонь смешивалась с густым дымом, тягучим и едким, что забивался в грудь, не давал глубоко вдохнуть.

Она повернулась к стене, уставилась в потемневшие доски, где смоляные разводы напоминали старые раны.

«Это не дом. Это организм. Он меня переваривает».

За стенами избы ветер выл в трубах, гудел под крышей, под дверью плескалось пламя лучины, то затухая, то вспыхивая ярче. Кира зажала рот ладонью, чтобы не сорвался стон — не услышал кто-нибудь, не стал потом насмехаться.

Тело звенело от усталости, плечи горели тупой, нудной болью, ладони пекло так, будто их терли камнями. Но самое странное — желудок не возмущался, не роптал,