Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

И вдруг, на каком-то очередном вдохе, она осознала: не тошно, не противно. Никак. Никакого запаха. Никакого сопротивления. Она вдохнула — глубоко, спокойно — и не почувствовала ничего.

«Привыкла».

Это слово ударило сильнее голода. Кира попробовала вспомнить запах своего шампуня, стирального порошка — привычные ароматы, о которых раньше не думала, — и не смогла.

— Спишь? — вдруг прошептала соседка, почти у самого уха, голосом усталым, будто протёртым временем.

— Нет, — ответила Кира едва слышно.

— И я не сплю, — сказала та после короткой паузы. — Всю ночь не сплю. Всё думаю — может, и не проснусь утром.

— Почему? — шёпот Киры был почти беззвучен, она не была уверена, что сказала это вслух.

— Да кто ж знает, — женщина чуть шевельнулась, и солома под ней зашуршала. — Людей уносит. Дымом, духотой. Бывает, лёг — да и всё. Не проснулся.

Кира молчала. Воздух дрожал между ними.

— Ты не бойся, — продолжала соседка, всё тем же шёпотом, в котором была странная мягкость. — Если клопы кусают, значит, живая. Мёртвых не трогают.

Она усмехнулась — тихо, хрипло. Тёплое дыхание коснулось щеки Киры, пахло кислым и тёплым, человеческим.

— Спи, городская. Утром тебе не до сна будет.

Кира закрыла глаза.

Печь вдруг треснула — звук был сухой, как хруст костей. Угли на миг вспыхнули, вырвав из темноты чужие лица: серые, блестящие от пота, неподвижные, будто восковые. Потом свет потух, и всё снова утонуло во мраке.

Она лежала неподвижно, стараясь уловить хоть своё дыхание — и не смогла. Оно растворилось в общем тяжёлом гуле.

И в какой-то миг Кира поняла: больше нет «она». Есть только они. Тепло, вонь, храп, общее тело, общее дыхание. Всё остальное — вычеркнуто, забыто, стёрто, как имя, которое никто не произносит.

Глава 5. Первая рана

Крик был такой силы, что вороны с грохотом вспорхнули с холодной, покрытой инеем кровли, и даже тени на земле, казалось, дрогнули. Топор с влажным лязгом выпал из чьей-то руки, отлетел, ударился о смоляное бревно, звонко — и после этого всё растворилось в одном сыром, дерущем ухо звуке, будто кто-то врывал клок мяса из самой живой плоти.

Кира выронила полено, даже не осознала этого, только холод под пальцами сменился пустотой, и тело само повлекло её прочь — за угол, туда, где между бревенчатых стен уже кучковались люди, тяжело дышали, перебрасывались короткими словами и толкались плечами, будто спасаясь от чего-то неизбежного.

— Что там? — закричала она, голос сорвался, будто чужой.

В ответ ей глухо, сипло бросили:

— Борята… Топором по ноге…

Она пробилась сквозь тесную, затхлую толпу, где лица сливались в одно бесформенное пятно — кто-то всхлипывал, кто-то, тяжело дыша, тёр ладонями лицо, а один старик трясущимися пальцами шарил по груди, крестился невпопад, не открывая глаз, будто хотел стереть с себя весь этот ужас.

На грязной, истоптанной земле лежал парень — крупный, совсем молодой, с квадратными плечами и серым лицом, в котором не осталось ни одного живого цвета, только губы неестественно посинели, будто уже принадлежали мёртвому. Из бедра кровь лилась тяжело, толчками, густая и липкая, уже цеплялась за холщовую ткань, разбегалась по мерзлой траве.

— Господи… — прохрипела женщина в замятом платке, вскинула ладонь к лицу, будто пытаясь удержать свой крик внутри.

— Отойдите! — Кира крикнула резко, слова рассекли воздух, но никто не шелохнулся, только кто-то повернул к ней лицо, и взгляд в нём был полный глухой, животной тревоги. — Я сказала, отойдите!

Толпа, нехотя, послушалась: кто-то попятился, задел плечом, кто-то стал громче плакать, и запах дыма стал ещё острее.

— Не лезь! — выкрикнула в чёрной шали женщина, лицо её исказилось, и глаза наполнились ненавистью. — Не тронь его, слышишь!

— Он истечёт, — коротко бросила Кира, почувствовав, как в груди что-то поднимается, откуда-то из старой, забытой жизни, где был порядок, и инструкции, и белый свет в коридоре. — Дайте мне место.

Она опустилась на колени, не чувствуя под собой холода, руки сами тянулись к талии, искали там, где должен был быть пояс — всё происходило так, как в сотнях отработанных движений на практике. Но вместо привычного ремня — только скомканная грубая рубаха и пальцы, которые тряслись и цеплялись за ткань.

— Тряпку! — крикнула она, голос сорвался, заглох где-то между лицами, но в этой толчее отчаяния слова рассекли пространство, заставили кого-то вздрогнуть.

— Что ты ей прикажешь? — прошипела женщина, чьи глаза давно налились слезами и злостью. — Ведьма! Сама сглазила парня!

— Заткнись, — огрызнулась Кира, ощутив, как злость вперемешку с паникой подступает к горлу. — У него артерия перебита, он истечёт, если не перевязать сейчас.

— Не смей! — с яростью рванулась к ней Марфа, глаза бешеные, лицо выгорело от слёз, но Радко перехватил её, грубо зажав плечо.

— Пусти, — она заорала, вырываясь, волосы прилипли к вискам, — не тронь моего сына, тварь ты чужая!

— Молчи, Марфа, — с усилием, почти без эмоций сказал Радко, взгляд его был тяжёлым, будто он уже видел смерть. — Пусть делает.

— Она его убьёт! Она, она… — слова захлёбывались, превращались в шёпот, в который вплелся плач.

— Он уже умирает, — хрипло буркнул Радко. — Кровь чёрная, видишь?

Кира опустилась на колени, не замечая, как земля холодит ноги, прижала ладонь к рваной ране. Под пальцами было горячо, скользко, как будто рука погружалась в глину, но эта глина жгла, и тёплая кровь мгновенно прорвала плоть между пальцами, хлынула, заструилась по руке.

— Тряпку… — повторила она, уже сдавленно, не узнавая свой голос. — Любую, хоть грязную!

— На что тебе тряпка? — услышался чей-то голос из толпы, полный недоверия и неуместной досады. — Хочешь вытереть его, что ли?

— Турникет! — выкрикнула Кира, злясь на эту бездушную тупость, на медлительность всех вокруг. — Я должна пережать кровоток!

— Что ещё за турникет? — удивился кто-то, хмыкнул.

— Жгут, — закричала она, глухо, с отчаянием, — верёвку, ремень, хоть что-нибудь, быстро!

— Дай ей, — произнёс Радко, уже хрипло, с оттенком мольбы, и эта его усталость передалась всем.

Из-за спин метнулась рука, протянула старый,