Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Двоём возьмём, — бросил Радко, шагнув вперёд, лицо его стало суровым. — Я за плечи, а ты за ноги.

Он кивнул другому мужику — крепкому, широкоплечему, с руками в ссадинах. Вместе они подняли Боряту, стараясь не смотреть ему в глаза. Тот вскрикнул от боли, коротко, сипло, будто воздух резанули ножом.

— Осторожно, — сказала Кира, глядя, как они несут парня. — Не сгибайте ногу, держите прямо.

Толпа медленно расступалась, молча, будто каждый боялся спугнуть тишину, в которой теперь звучал каждый вдох.

Когда мужчины скрылись в дверях избы, из-за спин вдруг донёсся хриплый, почти испуганный шёпот:

— Ей бы в город… Там таким платят, за руки такие.

— Да кто её пустит, — ответил другой, насмешливо, будто сам не верил в чудеса. — Без рода она, сирота.

Кира уловила эти слова, в груди что-то скрипнуло, но она не обернулась, не выдала ни единой эмоции.

— Радко, — тихо сказала она, подойдя ближе, — я останусь рядом. Надо смотреть за раной, чтоб не загноилось.

— Делай, как знаешь, — ответил он, не глядя ей в глаза. — Только если помрёт — тебя не пощадят.

Она кивнула — коротко, будто всё было давно решено.

Ветер тронул щепки возле старого забора, закачал их, как на зимнем ветру покачиваются серые сухие травы. Котёл с кипятком остывал, над ним уже почти не клубился пар, лишь едва тёплая дымка стелилась по краю. На мерзлой земле осталась кровь — густая, чёрная, свернувшаяся в пятно, похожее на карту какого-то далёкого, неведомого края.

Кира смотрела на это пятно, не моргая, не чувствуя пальцев, а внутри скользила одна мысль: «Если он выживет — я останусь. Если не выдержит — сожгут…».

Кровь на снегу быстро темнела, схватывалась толстой коркой, ветер цеплял её кромку, уносил в трещины. Борята лежал у забора, полубессознательный, дыхание рвалось хриплым, коротким вздохом. Кира держала его ногу, прислушивалась к слабому пульсу, и только в ушах шумело от усталости, тяжёлой, как эта ночь.

— Всё, — выдохнула Кира, едва слышно, голос у неё дрожал, как у человека, который слишком долго не дышал. — Всё, больше кровь не идёт.

— Так он живой? — из толпы неуверенно спросили, слова будто тонули в паре и холоде.

— Живой, — Кира кивнула, не поднимая головы. — Но сил у него нет, вымотан. Ему сейчас только покой и нужен.

— Покой, — передразнила старуха из-за чьей-то спины, голос её был скрипуч, ядовит. — После такого покоя не бывает.

Толпа медленно придвигалась ближе, кто-то крестился торопливо, глядя на рану, кто-то сплёвывал через плечо, воздух стал густым, тяжёлым от напряжения, будто гроза накрыла двор.

— Отойди, — резко сказала мать Боряты, шагнув ближе. — Всё сделала — отойди теперь.

— Мне надо смотреть за ним, — Кира не уступала, голос стал твёрже. — Чтобы не пошло гнилью. Хоть бы два дня.

— Не тронь больше, — упрямо глядя исподлобья, повторила женщина, будто выговаривая проклятие. — Хватит, своё сделала.

— Если не перевязывать, хуже будет, — настаивала Кира, не глядя ни на кого, только на раненую ногу.

— Хуже? — послышался хриплый, чужой смех. — Хуже уж некуда.

Голос этот разрезал воздух, и толпа сразу расступилась — из-за плетня вышел Громила: огромный, сутулый, весь в заплатах, волосы клочьями седые, глаза узкие, тёмные, будто зола в холодной печи. За ухом у него торчал костяной амулет, на поясе — мешочек, от которого пахло травой и сушёной корой.

— Что вы тут без меня затеяли? — громко спросил он, оглядывая всех с недоброй усмешкой. — Кто тут злого духа вызвал?

— Никто, — отозвался Радко, глядя исподлобья. — Парня топором задели, кровь пустили, а она вот… зашила.

— Зашила, — передразнил Громила, фыркнув. — И чем, скажи, зашила?

Кира медленно подняла голову, глаза у неё были уставшие, но спокойные.

— Иглой. Ниткой.

— Иглой? — он прищурился, шагнул ближе. — Иглой живое с мёртвым сшивают. В землю семя кидают — оно гниёт. И у тебя так будет.

— Не будет, — спокойно, но твёрдо отрезала Кира. — Я кипятком рану промыла.

Толпа загудела, словно их задело за живое.

— Кипятком?! — вскрикнула женщина, платок съехал набок. — Ты воду варила?

— Да, — не отводя взгляда, ответила Кира.

— Воду нельзя варить, — строго сказала старуха, шагнув вперёд. — Вода — мать всего живого. Дух убьёшь кипятком.

— Воду можно… стерилизовать, — начала Кира, но её тут же перебили.

— Что стерили… что такое говоришь?

— Чтоб чисто было, — быстро пояснила Кира, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Чтоб грязь смыть, заразу убить. Болезнь.

— Бактерии… — повторил Громила, растягивая слово, будто пробовал на зуб. — Это твои духи такие? Городские духи, что ли?

— Не духи, — Кира тяжело выдохнула. — Они живые, только маленькие, не видно их.

— Ага, — ухмыльнулся он, оглядывая её с ног до головы. — Маленькие, а силу имеют. Кто тебе их показал, городских духов?

— Училась, — ответила она коротко.

— У кого училась? — не отставал он, глаза сузил, будто искал ложь.

— В училище, — сказала Кира, упрямо выдерживая взгляд. — Я фельдшер по науке.

Толпа снова загудела, кто-то торопливо перекрестился, кто-то отступил, глядя на неё будто на чужую, опасную.

— Слышали? — голос Громилы грохотал, будто по брёвнам бил дубиной. — Ведьма сама призналась! Фель-дешер, так, выходит, зовут их у нечистой братии! Городское слово! Не по-нашему!

— Замолчи, — бросила Кира, глаза у неё сузились, голос сорвался, но звучал твёрдо. — Я спасла его, не слышишь?

— Спасла? — он шагнул ближе, словно хотел зажать её между собой и толпой. — А кто знает, кого ты спасла? Может, тело живо, а душа давно по Нави бродит? Может, он уже чужой среди нас?

— Не смей! — закричала мать Боряты, голос её хрипел от рыданий. — Не клейми его, не тронь сына! Он живой, я вижу, живой!

— Видишь ты, — Громила склонился чуть ближе, голос стал глухим, будто землю ворочал. — А духа не видишь. Не видишь, что теперь в нём не наше сидит. Смотри на её руки — вся