Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Уйди, злое, уйди прочь, не место тебе здесь, уйди в землю, где тебе и быть положено.

Ребёнок вздрогнул, глубоко выдохнул, притих, перестал хныкать. Толпа затаила дыхание — даже дым на миг остановился у самого потолка.

— Смотри, — прошептала мать, сгребая сына в объятия, — тише стал, будто и правда отпустило.

— Видишь, — кивнула Кира, — духа выгнали. Теперь пои его, дай питьё, как я сказала.

— А слово это где взяла? — с сомнением спросила Любава.

— Старые люди учили, — не глядя, ответила Кира. — Далеко, за лесами и горами.

— Вот как, — старуха медленно кивнула, осматривая Киру с головы до ног. — Значит, не ведьма ты, а знающая.

— А ведьма, что, не знает? — хмыкнул мужчина у стены.

— Ведьма портит, — тихо сказала Кира. — А я чиню, чтобы жить могли.

Толпа загудела, кто-то стал ближе, кто-то — дальше, одни глядели с тревогой, другие с уважением и даже завистью.

Ребёнок лежал спокойно, дыхание у него стало ровным, на щеках выступил румянец, словно огонь из печи добрался до него. Мать прижимала его к себе, тёрлась щекой о макушку, не отрывая взгляда от Киры.

— Спасибо тебе, — сказала она наконец, с той робкой искренностью, что бывает только в большие беды. — Как звать тебя, знающая?

— Кира, — коротко ответила она, опуская глаза.

— Кирьяна, значит, — поправила мать, чуть улыбнувшись. — Пусть будет так, коли помогла.

Кира кивнула, на губах промелькнула тень улыбки.

«Пусть, — подумала она, — пусть буду хоть Кирьяна. Лишь бы не ведьма…».

Толпа постепенно разошлась, лишь Любава осталась стоять у самого очага, внимательно и долго глядя на Киру, будто пытаясь прочитать в ней что-то ещё, чего никто больше не заметил.

— Слушай, — негромко позвала Любава, обернулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты вот всё про духов да про травы… А не страшно тебе? Вдруг не те духи слышишь, не тем помогаешь?

Кира посмотрела на неё, глаза усталые, тяжёлые.

— Страшно, — тихо сказала она, голос дрожал, но не от страха, а от усталости. — Но страшнее — молчать, когда человек умирает, и знать, что мог помочь.

Любава вздохнула, лицо стало мягче, будто приняла чужую правду.

— Говори тогда, как умеешь, — тоже тише ответила она. — Только шёпотом… А то услышит не тот — беда будет.

Кира кивнула, не поднимая взгляда.

«Язык у них другой, — подумала она, — но суть одна: выжить, спасти…».

Дым стлался по избе так низко, что казалось, вот-вот осядет в миски, пропитает хлеб. Вдоль очага собрались женщины, каждая с ребёнком на руках — худые, с тёмными кругами под глазами, бледные лица, напряжённые пальцы. В углу сипло кашлял мальчонка, возле двери тихонько стонал другой, скрутившись калачиком. Кира держала миску с водой, дожидалась, пока остынет, чтобы дать глоток.

Любава укачивала своего сына, который всё время с утра плакал, то затихал, то опять начинал, глаза у него запали, кожа сухая, холодная.

— Он с утра всё… — Любава махнула рукой, слова не слушались. — Не держится ничего. Слабый весь стал, будто истаял.

— Воду пил? — спросила Кира.

— Из бочки, — кивнула та. — Под навесом стоит, мы все оттуда берём.

Кира крепче сжала губы, в груди заныло от беспомощности.

— Воду надо кипятить, — сказала она наконец, и голос стал особенно твёрдым. — В ней живут… маленькие духи. Они могут попасть в живот, там грызут, потому и слабость, и боль.

— Духи, — повторила старуха у стены, глядя недоверчиво. — А зачем же им в живот лезть?

— Потому что грязная вода, — сказала Кира. — Им место там, где всё гниёт. Любят гниль, живут в ней, да силы отбирают.

— Так, может, сглазили? — всхлипнула другая женщина, глаза у неё были красные, руки дрожали.

— Нет, — упрямо сказала Кира. — Это не сглаз, это… живые, очень маленькие… — она вдруг замялась, почувствовав, как все головы повернулись к ней, — ну… такие духи… малые, невидимые, без глаз, без языка.

— Без языка? — с удивлением переспросила Любава. — Так как же они грызут, если без языка?

— Не зубами, — Кира уже почти сорвалась, злость и усталость поднимались к горлу. — Они… как… — и вдруг, не выдержав, выпалила: — Бактерии!

Слово вырвалось само, тяжёлое, чужое для этой избы, и сразу наступила тишина — даже кашель замер, будто и воздух перестал шевелиться. Только угли трещали в печи, остальное будто вымерло.

— Что? — тихо переспросила Любава, даже дыхание затаив. — Что ты такое сказала?

Кира сглотнула, ощутила, как слова вязнут в горле.

— Бактерии… Это такие…

— Тише! — взвизгнула старуха, словно испугалась нового заклятия. — Слышите, что она мелет? Твари какие-то, адовы!

— Нет, — поспешно сказала Кира, чувствуя, как ладони у неё холодеют. — Это не твари, это маленькое, живое. Их много. В воде, в грязи, повсюду.

— Много? — повторила женщина с ребёнком, прижав малыша крепче. — И в нашей воде тоже есть?

— Да, — просто ответила Кира, не отводя взгляда.

— Ты врёшь! — выкрикнула Любава, лицо у неё стало острым, испуганным. — Мы этой водой всегда пили, и ничего с нами не было!

— Сейчас зима, — тихо объяснила Кира. — Вода стоит, застыла, в ней жизнь заводится, из колодца редко берёте — потому и гниёт…

— Молчи! — завопила старуха, бледная, трясущаяся, — она гнилью воду зовёт! Господи, прости, спаси!

Кира подняла ладони, будто могла остановить нарастающую бурю.

— Послушайте, — попыталась она говорить медленно, спокойно, — я не хотела обидеть. Просто этих… их надо убить кипятком. Тогда вода будет чистая, и ребёнку легче станет!

— Убить… — прошептала Любава, не мигая, — кого убить-то, кого?

— Этих… бактерий.

— Опять! — пронзительно взвыла старуха. — Имена их помнит! Колдунья! Со злыми тварями шепчется, чернокнижница!

В избе поднялся плач. Дети захныкали, женщины вскочили, крестясь наперебой, толкались к выходу. Любава прижала сына, попятилась, будто Кира могла заразить одним взглядом.

— Уйди! — закричала она, срываясь на крик. — Не тронь! Не подходи к нему! Не смей!

— Я помочь хочу! —