Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Маленькое зло — хуже большого! — выкрикнула старуха, в глазах у неё металась паника. — В глаза не видно, под кожу лезет!

— Нет! — Кира шагнула ближе, слова были жёсткими, почти острыми. — Это не зло! Это болезнь! Просто болезнь!

— Болезнь от Бога, — отозвался кто-то сзади, голос его был мрачным, как вороний грай. — Коли Бог дал, надо терпеть.

— Если Бог дал мозг — значит, чтоб думали! — сорвалось у Киры, с отчаянием, злостью, надеждой на понимание.

Толпа ахнула — как после грома. Старуха бросилась креститься, слова её были сбивчивыми, дрожащими.

— Всё, — прохрипела старуха, едва не сорвавшись на крик. — Всё слышали? Богом хулит! Говорит — мозг нам Бог дал, чтоб не терпеть…

— Я не хулю, — с трудом выговорила Кира, отступая к стене, упёрлась в неё лопатками, руки в напряжении дрожали. — Я только… только объясняю, чтоб поняли…

— Объясняет! — визгливо вскрикнула Любава, схватив сына за плечи. — Словно знает лучше нас! А сама с тварями из воды говорит!

— Вы же видели, — Кира пыталась перекричать гомон, — я помогала! Боряту спасла, вы все видели!

— Спасла? — старуха зло сплюнула, глаза её горели. — Дух его Нави отдала, вот увидишь, сгниёт мальчишка, проклятие на весь род…

Кира видела, как лица вокруг становятся чужими: страх на них путался с злобой, тревога с ненавистью. Женщины вжимались в детей, крестились, кто-то шептал молитвы, кто-то вслух проклинал чужачку.

— Да послушайте же вы! — Кира ударила ладонью по столу, голос сорвался. — Я не ведьма! Это просто слово! У нас так называют то, что болезнь делает, причину!

— Где это «у вас»? — прошипела Любава, шагнула вперёд. — На том свете, что ли?

— В другом месте, — выдохнула Кира, дрожа всем телом. — Далеко… Там, где знают, где учат…

— А-а, — протянула старуха, поджала губы. — Знают! Значит, у нечистых училась, всё туда же!

— Нет! — выкрикнула Кира, сердце бухало в горле.

— Чего ты «нет»? — выкрикнула Любава, лицо стало злым, напряжённым. — Сама сказала! Эти… как? Ба… как ты назвала?

— Бактерии, — выдохнула Кира.

— Вот! Имена им знает! Слово-то дьявольское, чужое!

— Это не имена! — Кира уже почти кричала, отчаяние сдавило голос. — Это слово научное! Просто название!

— Научное, — с презрением передразнила старуха. — Наука твоя — от самого беса!

Дети плакали, кто-то случайно сбил миску, вода хлынула на пол, смешалась с грязью, с запахом варёной капусты и кислым потом. Дым полз по полу, щипал глаза. Кира прижалась к стене, чувствуя, как ладонь дрожит, а вокруг стало тесно, будто изба сжалась, давила, толкала её всё ближе к углу.

— Послушайте… — голос у неё сорвался, стал хриплым, беспомощным. — Я не враг вам. Только не называйте меня… не думайте…

— Вон! — крикнула Любава, перекрыв всех, лицо её было искажено. — Вон из избы!

— Пусть уходит! — поддержала старуха, уже дрожа от собственного крика. — Пока не всех заразила своими словами!

— Я не уйду, — выдохнула Кира, почти не слышно. — Ребёнок погибнет без воды.

— Молчи! — Любава резко тряхнула её за плечо, будто хотела встряхнуть, выбить из неё все её чужие знания. — Замолчи, ведьма!

Кира застыла, не шелохнулась. Несколько долгих мгновений в избе только дышали — громко, прерывисто, будто воздух был ядовитым. Потом женщина у печи сказала почти шёпотом, едва слышно:

— А если и вправду вода грязная? Ведь у нас у всех живот болит… Может, не дух виноват, а… как она сказала?

— Не смей! — старуха заголосила, вскинулась кочергой. — Не смей это слово говорить!

Но по кругу уже пополз шёпот, осторожный, как мышиный след.

— Бактерии… — прошептала девушка у двери, будто пробуя вкус слова. — Ба-кто-рии…

— Замолчи! — старуха ударила кочергой по полу, гулко, с такой силой, что дети снова завизжали. — Всех заразишь!

Кира стояла, бледная, как полотно. Дыхание било прерывисто, будто ком в горле.

«Всё, — пронеслось в голове, — сказала, не спрячешь уже. Боятся не за детей, боятся — за смысл. Боятся понять».

Любава смотрела на неё из-под мокрых ресниц, ребёнок прижат к груди.

— Если он умрёт, — выдавила она глухо, — я тебе глаза вырву, слышишь? Сама!

Кира кивнула, не отводя взгляда:

— Если умрёт — можешь. Только дай мне кипяток.

Долгая, выжидающая тишина. Кто-то поднялся, принёс ведро с водой, поставил у её ног.

Женщины расступились, у каждой в глазах читалось всё — злость, страх, недоверие, а где-то в глубине, едва заметно — маленькая надежда, что может, хоть одна душа спасётся.

Кира опустилась на колени, поднесла руки к золе, начала раздувать угли, чтобы вода закипела, чувствовала на себе каждый взгляд, как будто спина горела в огне.

В воздухе повисло одно слово — «бактерии» — тяжёлое, будто камень на груди, и никто не решался его выдохнуть вслух.

Лес сжимал её с каждой стороны — стволы стояли плотно, как стена, воздух был влажный, вязкий, пах костром и тиной. Ветки липли к щеке, царапали кожу, волосы цеплялись за еловые лапы. Под ногами хлюпала мокрая хвоя, будто где-то глубоко под землёй всё ещё текла талая вода.

Кира шагала осторожно, прижимая к животу плетёную корзину. На дне уже лежали — тёмный пучок ивовой коры, немного рваной крапивы, подорожник, пахучий, с широкими листьями.

— Молодая нужна, — пробормотала она, раздвигая ветки. — Старая пойдёт только в компресс, а на отвар — не годится, жёсткая.

Она присела на корточки, выбрала тонкую ветку ивы, ловко, острым ножом соскребла с неё влажную кору. Капли стекали по пальцам, в воздухе стоял терпкий запах сырой древесины.

— Салициловая кислота, — шепнула Кира себе под нос, будто заклинание. — Против жара, против боли…

— Что шепчешь? — вдруг раздался за спиной мужской голос, низкий, чуть глуховатый.

Кира вздрогнула, обернулась — среди деревьев стоял Радко, опирался на крепкий посох. Лицо его было серьёзным, взгляд внимательный, одежда в репейнике и паутине.

— Ты чего пугаешь, — выдохнула она, всё ещё прижимая корзину, сердце билось глухо, как в пустой кадке. — Я