Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира осталась у печи, смотрела, как угли постепенно гаснут, превращаясь в скупой серый прах. Рука пахла гарью, кожа на запястье — дымом, волосы стали жёсткими от копоти. Она разглядела под ногтем тёмную каплю — кровь, вдавленная в самую плоть.

— Вот и подпись, — сказала она себе, устало, даже не удивляясь этой крови. — Самая настоящая.

Она аккуратно убрала шпильку обратно в полено, прикрыла крышкой, спрятала под лавкой, будто ничего не случилось.

В избе всё снова стало тихо, как бывает только ранним утром, когда даже мыши стараются не шуметь. Только шелест соломы, да еле слышный вздох воздуха.

И вдруг стало ясно: письмо это, слова, пепел — всё уже где-то летит, не туда, куда можно дойти, а туда, где слышат только по-настоящему. Где-то обязательно услышат, даже если не мама и не папа. Всё равно — летит.

Пар от котла поднимался густой пеленой, будто внутри варили не щавель, а сам воздух, пропитанный потом и дымом. Дым стлался под потолком, резал глаза, саднил в горле. За столом собрались все — кто с миской, кто просто слушал, глядя в пустой угол.

Кира мешала щи деревянной ложкой, следила, чтобы дно не пригорело, чтобы хоть что-то осталось горячим.

— Готово, — сказала она негромко, чуть хрипло. — Разливать можно.

— А соли не много? — подозрительно спросила Любава, сдвинув брови. — В прошлый раз горчило так, что язык сводило.

— Это щавель горчит, — объяснила Кира. — Соли мало, а больше нет. Всё высыпала.

— А жир-то где? — проворчал Радко, хлебнув носом. — Воняет травой, будто коровам корм варим.

— Жира нет, — тихо сказала Кира. — Всё вышло. Больше не осталось.

— Опять одно зелёное месиво, — проворчал мужик у стены, склонился над миской.

— Ешь, — отрезала Любава, даже не посмотрев в его сторону. — Всё одно — в живот пойдёт.

Кира опустила котёл на пол, стала разливать по мискам, пар обжигал лицо, до слёз. Губы трескались, а в глазах от духоты всё плыло.

— Осторожно, — предупредила она, раздавая щи. — Горячее, держите крепче.

— Горячее — хорошо, — кивнул Радко, принимая свою миску. — Холодное хуже, чем никакое.

Он взял ложку, подул, попробовал, нахмурился, но ел.

— Кислое, — сказал он, поморщившись, — будто ржавчину жуёшь.

— Это щавель, — тихо, чуть устало, ответила Кира.

— Щавель… щавель, — передразнил Радко, в голосе его скользнул упрёк. — Тоже мне, городская, придумала, чем народ кормить.

— Лучше, чем ничего, — ровно сказала она, — в прошлый раз ты сам просил хоть что-то, хоть корку.

— Просил, — согласился он, глядя в миску, — но не такого…

— Не нравится — не ешь, — отрезала Любава, резко повернувшись. — Детям больше останется.

— А детям что? Им хоть кору дай — съедят, — хмыкнул Радко, покосившись на малышей, которые ели молча, быстро, будто боялись, что миску отнимут.

Кира не стала слушать дальше, разлила по остаткам щи, себе оставила последнюю порцию. Села на край лавки, взяла ложку, долго смотрела на бледное месиво в миске.

Кислота щавеля ударила сразу — до ломоты в челюсти, до холодка в груди. Во рту — привкус железа, горечь золы, дым, будто хлеб ела вчерашний, а не сегодняшнюю похлёбку.

— Чего застыла? — спросила Любава, глядя с подозрением. — Остынет ведь.

— Нормально, — выдавила Кира, сглотнув.

Вторая ложка — как мокрая тряпка. Третья — уже не чувствовалась во рту, будто ела пустоту. Но внутри что-то защемило — не в желудке, не в зубах, а в самом сердце, где-то глубоко, где пряталось всё самое живое.

— Кислое, — сказал кто-то за спиной, отставляя миску. — Щёки сводит.

— Полезное, — машинально ответила Кира, — от цинги.

— От чего? — переспросил Радко, нахмурившись.

— От болезни, — коротко объяснила она, не поднимая глаз. — Когда дёсны кровью текут.

— А-а, — протянул он, уже спокойнее. — Ну, коли от болезни, значит, польза есть.

— Ешь, — подхватила Любава. — А то опять брюхо прихватит, как вчера.

Кира смотрела в миску. Щи — серо-зелёные, на поверхности несколько пузырьков жира, всё остальное — вода и трава. Она попыталась есть дальше, но в голове вдруг мелькнуло — вспышкой, картинкой, ярче огня:

Белый стол. Глубокая тарелка, в ней — густые домашние щи, ложка сметаны поверх, яйцо, разрезанное пополам, солнце льётся на скатерть…

— Ешь, Кирюш, — словно из ниоткуда, тёплый, домашний голос. — Пока горячее, а то остынет.

Рука дёрнулась. Ложка выскользнула из пальцев, звякнула о дно миски — глухо, резко, будто гром в пустом доме.

— Что с тобой? — спросила Любава, обернувшись, — обожглась?

— Нет… — Кира замотала головой, вытирая рот ладонью. — Не то…

— Что не то? — нахмурился Радко, уткнувшись в свою миску. — Солить надо было больше?

— Вкус, — Кира говорила тихо, с трудом. — Вкус… не тот.

— А какой тебе надо? — фыркнула Любава. — У нас, девка, не Москва. Что выросло — тем и живём.

— Я знаю, — едва выдавила Кира, глядя куда-то в угол, — просто… щавель там был другой.

— Щавель как щавель, — сказала Любава. — Растёт он, где грязи больше, там и мягче будет, а у нас земля злая.

— Нет, — Кира покачала головой, голос дрожал. — Там… он мягче был, светлее, пах по-другому. И не горчил так.

— Слушай, — усмехнулся Радко, утерев губы рукавом. — Ты будто не про траву, а про родню рассказываешь. Щавель ей, видишь ли, другой был…

— Да пусть говорит, — сказала Любава, уже мягче, — видно ж, скучает она.

— За чем? — Радко поднял глаза, в голосе прозвучало что-то странное, почти осторожное.

Кира молчала. Смотрела в миску, видела в мутной воде отражение чужого лица. Щи остывали, а внутри не отпускала тоска — щемящая, как холод по венам.

— За своим, — тихо сказала Любава, глядя в стол, будто стеснялась своей правды. — У каждого своё бывало.

— Хватит, — махнул рукой Радко, словно отгоняя что-то неуловимое. — Жри, пока дают, не выдумывай.

Кира отодвинула миску, ложка качнулась и опустилась в мутную