Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

— Ты ещё не матрос, — сказал он, выкладывая на стол несколько монет. — Но ты был на борту, а значит, имеешь право на долю, малую.

Олег с любопытством рассматривал четыре серебряных шиллинга и пару медных пенсов, какие получил. Монеты были потёртыми от времени и обращения, но на них ещё читались знаки власти и веры прежних лет. Серебряные шиллинги, отлитые при Карле II или, быть может, при Якове II, несли на лицевой стороне профиль короля в причёске с локонами или в лавровом венце — взгляд устремлён вдаль, как будто монарх сам глядел за океанские пределы своей империи. Вокруг шла надпись на латыни: “CAROLVS II DEI GRATIA” или “IACOBVS II DEI GRATIA” — “Карл (или Яков) второй, милостью Божьей”. На оборотной стороне шиллингов красовался гербовый щит с четвертованными изображениями трёх львов Англии, лютого единорога Шотландии, кельтской арфы Ирландии и, парой французских лилий — напоминание о старых притязаниях английских королей на континент. Щит был окружён сложным узором из лавровых ветвей или роз, а под ним — год чеканки, едва различимый под следами пальцев сотен владельцев. Медные пенсы выглядели скромнее: на одной стороне — портрет того же монарха, но более грубый и упрощённый из-за мягкости металла, на другой — символическая фигура британской короны над цифрой номинала или изображение башни Лондона, иногда были с надписью на латыни: “MAG BR FRA ET HIB REX” — “Король Великой Британии, Франции и Ирландии”. Поверхность пенсов была покрыта зеленоватым налётом патины, а края — зазубрены, словно их не раз перекусывали, проверяя на подлинность. Всё это — тяжёлое, холодное, живое свидетельство эпохи, когда каждая монета была не просто деньгами, а маленьким посланием трона, запечатлённым в металле. Олег не знал истинную стоимость тех денег, что получил, поэтому у него сразу возник резонный вопрос какой он адресовал капитану:

— Простите…сэр, а на что эти деньги можно потратить? Я хотел сказать, что я могу себе позволить на них? Капитан усмехнулся и качнув головой ответил задумчиво дымя трубкой:

—На эти деньги в Нассау ты можешь например: неделю питаться в дешёвой харчевне; купить новые башмаки; напиться до беспамятства… или сделать вид, что ты почти свободен.

— Мда, небольшой выбор. Жаль, что на эти деньги я не могу вернуться к себе домой…— Проворчал Олег встряхивая на ладоне монеты. Матросы, как только получили свою долю тут же побежали их тратить в таверны и на продажных женщин, какие точно бабочки на огонь слетались, когда к причалу приставало новое судно, показывая всем своим видом изголодавшимся по женскому телу морякам, что ждут их. К вечеру порт превратился в сплошной гул. Люди стекались в таверны, словно вода в трюм. Олег впервые вошёл в одно из таких мест под названием — “Сломанный руль”. Слова были выжжены на доске над входом, а внутри…внутри было практически темно. Тусклый, дрожащий свет давали только свечи из животного жира и китового сала — они коптили, пахли резко, оставляли на потолке чёрные разводы. Пол был липким. Столы — грубо сколоченные, исцарапанные ножами и временем. В воздухе висела смесь дыма, пота, алкоголя и дешёвых духов, какие источали женщины сидящие за одним столом с мужчинами. Люди сидели плечом к плечу. Матросы в выцветших куртках, женщины в расстёгнутых корсажах, солдаты, беглые, авантюристы. Кто-то пел хриплую песню про море...

"...Йо-хо! Ветер в грот-мачте свистит! Йо-хо! Кто жив — тот пьёт, а кто мёртв тот лежит!

Под чёрным флагом — ни страха, ни слёз, Пустили на дно мы “испанца",

Теперь наши трюмы полны добром, звенящим золотом и серебром— испанские пиастры.

Когда час мой наступит в бою, Не надо мне золочённого гроба,

Бросьте за борт меня в океан — Пусть кости мои спят на морском песке.

Йо-хо! И дьявол морской ими играет…”

Песня была простой, плохо срифмованной, но именно такие и были популярны, потому что их могли запомнить и петь во всё горло даже пьяные матросы. В таверне пили ром (разбавленный и нет), — тёмное пиво, — грог с лаймом, — дешёвое вино кислое, как уксус. Из еды была тушёная фасоль, солёная рыба, — жёсткий хлеб грубого помола, — иногда бывало в меню жареное мясо, если повезёт. Расплачивались всем: монетами, кольцами, пуговицами, обещаниями. Капитан к удивлению многих сел за стол вместе с Олегом. Для простого юнги это было неслыханной честью и говорило о том, что капитан взял его под свою опеку.

— Ешь, — сказал он, подвигая ему миску с едой. — Нассау не любит тех, кто смотрит и не участвует в его жизни. Олег ел медленно, почти механически, не из удовольствия, а скорее из необходимости. Ложка за ложкой, кусок за куском. Еда была грубой: пересоленная рыба, вязкая похлёбка с фасолью и чем-то мясным, что он предпочитал не разбирать на составляющие. Запивал всё это тёмным пивом, какое по вкусу разительно отличалось от того, какое он пил в своём времени— в этом пиве чувствовался приятный фруктовый привкус, оно было не горьким и даже слегка газированным за счёт естественного брожения в деревянных бочках. Эта еда для человека, чей желудок ещё совсем недавно знал вкус жареного мяса, свежих овощей и фруктов, чистую воду, утренний кофе и прочее— поначалу была пыткой. Первые дни на шхуне его просто выворачивало наизнанку. Желудок не принимал ничего. Его тошнило от солонины, от прогорклого жира, от воды, пахнущей тиной и плесенью. Его скручивало так, что он едва успевал стянуть штаны и добежать до борта или до ведра в углу кубрика. Голод не отпускал — наоборот, он становился острее, злее, словно внутри поселился зверёк, который грыз изнутри, требуя еды, но тут же её отвергал. За первую неделю он заметно осунулся. Щёки впали, ремень пришлось затягивать на одну дырку дальше. Позже — ещё на одну. Он похудел быстро, слишком быстро, и однажды, поймав своё отражение в мутной воде ведра, испугался: смотрел не он, а кто-то чужой — с тенью под глазами и заострившимися чертами. Чтобы не обессилеть окончательно, Олег начал есть через силу, даже когда еда была несъедобной, а вода — тухлой. Он глотал, не жуя, запивал, закрывал глаза и заставлял организм работать так, как будто выбора у него нет. Потому что выбора и правда не было. И вот теперь — в Нассау — он ел уже почти не кривясь, почти нормальную еду.