Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Его организм смирился. Приспособился. Перестал бунтовать, как и всё остальное в нём. Он оглядывался вокруг, медленно пережёвывая пищу, и ловил себя на странном ощущении: всё казалось ему чужим — и одновременно пугающе настоящим. Ни одного лишнего жеста. Ни одной фальшивой улыбки. Здесь никто не притворялся хорошим. Большинство людей здесь просто были самими собой. На поясе у Олега теперь висел нож. Большой, тяжёлый, разделочный — бывший нож кока. Рукоять тёрла бок, мешала, напоминала о себе при каждом движении. Но Олег не снимал его. Ни днём, ни ночью. Он чувствовал себя с ним… в большей теперь безопасности. Капитан Эдвард Хокк сидел напротив, отпивая ром маленькими глотками из глиняной кружки и смотрел на него так, будто видел в нём больше, чем делал вид. Он смотрел, не как хищник, и не как покровитель. Скорее — как человек, который разглядывает сложный инструмент и ещё не решил, для чего тот ему нужен.

— Ну что, юнга, — произнёс он наконец, лениво перекатывая ром во рту. — Всё ещё думаешь, что попал в ад?

Олег не ответил сразу. Перед глазами — словно вспышкой — снова возникло море. Не это спокойное, лениво дышащее у причалов Нассау, а то, что было по дороге сюда, когда они плыли те самые трудные для него эти три дня сюда. Три долгих, вязких дня, в которых ночь почти не отличалась от дня. Судовой кок не оставлял попыток сделать своё грязное дело в отношении Олега. Грузный, жирный, с вечным запахом прогорклого жира и прокисшего пива, он словно ждал подходящего момента. То в камбузе, то в узком проходе между бочками, то у люка появлялся всегда внезапно, всегда с мерзкой улыбкой на лице. Он прижимал Олега к переборке, дышал ему в лицо вонью изо рта, тянул грязными пальцами за его рубаху шепча на ухо облизывая плотоядно свои губы:

— Ну что, красавчик… Всё равно деваться тебе некуда с корабля…Может отдашься мне по хорошему?—Олег сопротивлялся каждый раз. Царапался, бил локтями, кусался, вырывался, как зверёк, загнанный в угол. Но силы были неравны. Кок был тяжёлым, сильным, привыкшим давить массой. Олегу удавалось выскользнуть только чудом — или потому, что кто-то проходил мимо. Команда всё видела, но делала вид, что ничего особенного не происходит. Юнгу— мало, кто считал за человека в плавание, поэтому если кому-то из команды сильно приспичит он мог использовать его в качестве удовлетворения своих потребностей даже без согласия на это последнего, в то время на корабле это было нормой и практически не порицалось. Кто-то хмыкал, кто-то отпускал сальные шутки, кто-то отворачивался, делая вид, что ничего не происходит. Капитан Хокк видел тоже, наблюдая за этим, как он выражался “движением жизни” со своего места, дымя трубкой, философски, отстранённо. Боцману и старшему помощнику он прямо приказал не вмешиваться, желая увидеть чем закончится всё у Олега с коком.Тот давно был ему неприятен в первую очередь из-за его нечистоплотности и мерзкой готовки. Но выбирать в море не приходилось и он терпел его, однако твёрдо решил: как только они войдут в порт — кока спишут. Тем или иным способом. Но море решило ускорить развязку. В одну из ночей, когда Олег допоздна таскал снасти, убирал палубу и выполнял традиционно разные поручения он спускался в кубрик, выжатый, как тряпка. В тёмном углу, у люка в шкотный трюм — место, где хранились канаты, бухты снастей, запасные блоки и всякая тяжёлая судовая утварь — его ждали. Удар был быстрым, в лицо. Мир качнулся, вспыхнул белым, кто-то схватил его под мышки и поволок вниз, в тёплую, смолистую темноту, пахнущую канатами и потом. Рулевой у штурвала это заметил и когда капитан поднялся на мостик сверить курс по своему прибору, доложил ему об этом. Хокк ничего не ответил, только кивнул, потом спустился, бесшумно подошёл к люку и прислушался. Изнутри доносилась возня. Тяжёлое, шумное дыхание, сдавленные крики. Он позвал двух дюжих матросов и тихо приказал:

— Когда кок выйдет — оглушить веслом. И за борт. —Он допускал, что Олег может не выдержать натиска, но это станет для него ещё одним уроком: жёстким, грязным, но возможно, именно таким, после которого либо ломаются… либо начинают биться. Прошло минут десять, снизу раздались два крика наложившиеся друг на друга. Потом — тишина. Ещё через несколько минут из люка показалась голова Олега, правая сторона лица была залита у него кровью. Он выполз, как пьяный, рухнул на палубу, полежал несколько секунд неподвижно… а потом, почти ползком, добрался до матросского кубрика и нырнул туда, как в спасительную воду. Капитан и матросы не стали его останавливать. Когда кок не появился, они спустились в трюм. Его тело лежало на свёрнутых канатах, в груди, почти по самую рукоять, торчал нож. Глаза были широко открыты, рот застыл в странном, нелепом оскале. Тело вытащили на палубу. Капитан смотрел на него несколько минут — без злости, без жалости.

— За борт, — сказал он наконец. — Обойдёмся без церемоний, этот мешок с дерьмом получил то что заслужил…

На следующий день Хокк вызвал Олега к себе в каюту и молча протянул ему этот нож со словами:

— Возьми, это теперь твой первый военный трофей, какой ты сумел взять в борьбе. Носи его при себе, теперь ты заслужил это право…

Олег моргнул и вернулся в реальность. В таверну. К грязному столу. К миске с похлёбкой.

— Нет, — сказал он тихо, отвечая наконец на вопрос капитана. Это уже реальность.— И снова коснулся рукой ножа на поясе. Капитан Хокк медленно улыбнулся. Свеча на столе потрескивала, жир стекал по её боку и капал на дерево, оставляя мутные пятна. Пламя дрожало от сквозняка, и тени на стенах жили своей жизнью — вытягивались, сжимались, словно подслушивали разговор.

— Знаешь, — наконец сказал капитан, глядя не на него, а куда-то мимо, в глубину зала, — большинство людей, оказавшись здесь, в Нассау, первым делом напиваются до беспамятства, до свиного визга. Для многих это и есть—свобода. — А ты, — продолжил он, — сидишь, жуёшь, смотришь по сторонам, словно считаешь, или запоминаешь.

— Я… — Олег замялся, подбирая слова. — Я просто не хочу делать новых глупостей.

— Хм,— Капитан повернул к нему голову. — хорошая привычка и достаточно редкая. Он снова отпил ром. — Скажи мне, юнга… — голос его стал чуть тише, — ты часто врёшь? Вопрос прозвучал спокойно, без обвинения,