Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

или сильной качке они не сорвались с лафетов. Чистить стволы, сушить фитили, следить за порохом, учиться быстро заряжать их. Сторожить на марсе, высматривая паруса на горизонте. Ему поручали и счёт припасов — Картер заметил, что Олег умеет считать быстрее и аккуратнее других.

— Смотри-ка, капитан, — ухмылялся он, — у нас тут учёный пират завёлся.

Учёба шла грубо, но честно. Если Олег ошибался — его поправляли, иногда крепким словом, иногда тычком в плечо, но без прежнего презрения. Хокк держал слово: каждый матрос на палубе был обязан объяснить ему, если тот не понимал приказа, что и как надо делать.К вечеру руки гудели, спина ныла, пальцы были в занозах. Он падал на койку в гамаке почти без сил, мгновенно проваливался в тревожный сон. Его желудок, да и он сам постепенно привыкал к грубой и часто не очень съедобной пище. На ужин готовили похлёбку из солонины, вареной фасоли и лука, иногда выдавали всем немного рома. Вечерами в матросском кубрике, свободные от вахты играли в кости, кто-то резался в замусоленные карты, часто спорили о долях с будущей добычи, говорили о старых рейдах. Пели хриплые песни о погибших капитанах и неверных любовницах. Том—новый их юнга, с восторгом слушал их, сидя у бочки, грызя чёрствый сухарь какой он выпросил у кока. А иногда капитан звал Олега к себе на корму. Они сидели у самой штурвальной стойки, где ветер был чище, и делили бутылку рома на двоих. Море в темноте казалось бесконечным чёрным полотном, усыпанным отражениями звёзд.

— Скажи, Оле, — однажды спросил Хокк, глядя на небо, — правда ли, что звёзды — это отверстия в небесной тверди?Олег усмехнулся устало.

— Нет, капитан, сэр. Это примерно такие же солнца, какое светит нам днём. Многие из них очень огромные, боюсь даже вы не сможете представить их масштаба. Просто они находятся так далеко, что кажутся точками. Некоторые из них в миллиардах лет пути от нас. Их свет идёт к нам дольше, чем живёт человек.

Хокк молчал, переваривая услышанное.

— Миллиарды… — повторил он, словно пробуя невозможное слово. Олег объяснял простыми словами — насколько мог. Что космос не имеет краёв. Что Земля — лишь одна из многих планет. Что море по которому они сейчас плывут— только маленькая часть мира. Что в его времени корабли находят путь без звёзд — по устройствам, что показывают точное положение в любой точке океана.

— Значит, однажды люди перестанут бояться туманов? — спросил капитан.

— Они будут бояться другого, — со вздохом ответил Олег. Он рассказывал о компасах нового типа, о картах, снятых с высоты, о кораблях из стали, о пушках, бьющих дальше горизонта. О людях, летающих выше облаков.

Хокк слушал внимательно, без насмешки.

— А место человека во всём этом? — спросил он как-то раз. — Если мир так велик — что мы делаем в нём?

Олег задумался, Хокк— был неглуп и задавал правильные вопросы на которые даже современный человек не имел ответа.

— Мы… наблюдатели. Путники. Может быть, смысл в том, чтобы видеть и понимать. Даже если ты всего лишь на маленьком корабле среди бескрайней воды. Капитан долго молчал, глядя в темноту.

— Тогда ты подходишь морю, Оле, — сказал он наконец. — Ты смотришь дальше горизонта.

Между ними крепла странная дружба. Хокк видел в Олеге не просто матроса, а человека с иным взглядом на мир. А Олег — в капитане не только хищника и авантюриста, а ещё и умного, ищущего собеседника какому приходится жить и командовать людьми для каких вся жизнь состоит только из грабежа, выпивки, хорошо поесть и так по кругу. Иногда они спорили — о судьбе, о свободе, о том, может ли человек изменить свой путь.

— Ты веришь, что сможешь вернуться к себе домой?— говорил Хокк.

— Верю.

— А если море решит иначе?

Олег смотрел на звёзды.

— Тогда хотя бы я буду знать, что попытался.

Он засыпал под гул волн и скрип мачт, измученный до предела. Но с каждым днём чувствовал — руки крепнут, движения становятся увереннее. Он уже не цеплялся за канаты как испуганный горожанин. По учениям капитана начинал слышать ветер, учился говорить с ним. Не в том смысле, чтобы кричать ему навстречь, перекрикивая шторм, а в том, чтобы замолчать настолько, чтобы услышать. Как говорили старики у индейцев: “Слушай ветер. Ветер не кричит и не требует, он шепчет сквозь деревья, над реками, неся голоса предков, чтобы мы никогда не забывали, кто мы и откуда пришли”. Капитан повторял ему: "тот, кто научится слушать ветер, услышит песни земли и тихий голос собственного сердца, будет знать, когда ждать шторм, а когда штиль." Олег ещё не до конца понимал весь заложенный в этом смысл, но чем дольше он был в море, тем сильнее проникался всем тем о чём раньше не имел даже понятия. Свободного времени на шхуне почти не существовало — его приходилось выцарапывать между вахтами, чисткой палубы, ремонтом снастей и вечной сыростью. Но капитан словно задался целью превратить Олега не просто в лишнего пассажира судьбы, а в человека, способного выжить здесь и сейчас.

— Хорошим бойцом пирата делает не злоба, а рука, — сказал он как-то вечером, кивая на оружейный ящик. Первый раз, когда Олегу вручили абордажную саблю, он едва удержал её на вытянутой руке. Она оказалась тяжелее, чем выглядела — это была не бутафория из кино, не музейный экспонат за стеклом, а кусок стали с весом настоящего решения, на одном конце была жизнь, на другом смерть. Рукоять была потёрта чужими ладонями, гарда покрыта мелкими вмятинами. Олег ощутил странное чувство— будто прикоснулся к продолжению чьей-то ярости, хранящейся в металле памяти. Он никогда прежде не держал холодного оружия. Максимум — кухонный нож дома. А здесь — предмет, созданный, чтобы ломать кости, рассекать плоть и оставлять человека на палубе без дыхания. Первые уроки связанные с владением сабли получались у него деревянными и неестественными. Но капитан с завидным терпением ставил ему стойку:

— Ноги шире. Не маши ею, как косой по сену. Сабля — не дубина, твои движения ею должны быть резкими и точными. Сталь свистела в воздухе. Плечо быстро начинало ныть, ладонь покрывалась водянистой мозолью. Олег чувствовал, как тело сопротивляется — не только физически. Внутри поднимался тихий протест: ты не для этого жил, но в то же время он