Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

Долговязый вернулся и тут же по слову Зеленого вышел на улицу, распорядиться о караулах.

— Двигайся ближе, — пригласил Зеленый. — Сейчас снидать будем.

— Пошамать это хорошо, — обрадовался Розга.

Пока все пересаживались да ждали еды, Паша играл перочинным ножом в «пять пальцев», все убыстряя и убыстряя движение. Вернувшийся долговязый только хмыкнул:

— Ишь ты, ловко.

— Как говорит Батько, достигается упражнением.

— Пока упражняешься, пальцы поотрезаешь! — хохотнул Зеленый.

— Ну, пока целы.

Из кухни доносились запахи, от которых рот наполнялся слюной, из комода на стол перекочевали стаканчики, миски и ложки, а также бутыль вполне прозрачной горилки.

Наконец, хозяйка вынесла большой чугунок и утвердила его посредине.

— Ижте, хлопци, — улыбнулась она, собрав морщинки в уголках глаз.

— А что это? — засомневался при виде жидкого варева Розга

— Кулиш з цыбулею та салом.

— Я смотрю, ты не слишком голодный, — поддел Зеленый.

Розга молча взял ложку и принялся наворачивать.

На ночь его устроили в чулане, приставив часовых, утром хозяйка накормила голубцами с пшенной кашей, сетуя, что не успела наготовить «варенычкив зи шкваркамы», а потом Розгу представили под светлы очи Зеленого:

— Не убедил ты нас, парень.

— Мое дело не убеждать, а письмо передать. Мне не верите — так пошлите своего человека в Екатеринослав.

— Ну предположим. Так-то мы тоже за Советы без коммунистов, но какой смысл объединяться?

— Иначе поодиночке передушат. А гуртом и батька легше быты.

Четвертый крякнул:

— Дывысь, на нашому вывчывся!

Но Розга продолжил:

— Коли вы одни, вас объявят мятежниками и будут долбить всеми силами. А коли вы дивизия Повстанческой армии, то совсем другое дело.

— Так уж и другое…

— Начдив Миронов к Батьке целую кавдивизию увел, так большевики даже выдачи не требовали.

Днепровцы переглянулись — про эту историю знали. Наконец, Зеленый решил:

— Ладно, хлопче, забирай свои вещи и ступай дальше. Мы тебе проводника дадим, а сами померекаем.

Розга затянул новый ремень, рассовал по карманам курево, застегнул кожушок и поднял сидор с едой на дорогу:

— Счастливо оставаться, хоязева! Увидимся в Екатеринославе!

Март 1918, Сквира под Белой Церковью

В Сквиру Розга добрался через двое суток. Молчаливый возчик высадил его на окраине Конного рынка — вопреки названию, на нем больше торговали барахлом, лишь в одном углу сиротливо стояли две подводы и пяток лошадей.

— Такый рынок був! — внезапно буркнул возчик. — Суцильно возы та кони, сотнямы! Бисовы комунякы! Н-но!

Он сплюнул, хлестнул коника и уехал, громыхая колесами.

Розга обошел рынок, пару раз приценивался, но при этом бдительно следил за карманами и наличием патрулей. Изловив шнырявшего мальчишку, показал ему пучок разнообразных купюр:

— Будут твои, если отведешь к штабу бригады.

По небольшому городу неспешно шли обыватели, в ворота здания с вывеской «Упродком» загоняли груженые мешками возы под надзором часовых, разок промчался во весь опор посыльный, распугивая кошек и всполошив собак.

— Нам туды, — показал мальчишка, — але краще омынуты.

— А что так?

— Щоб повз ЧеКи не ходыты.

Штаб бригады выглядел стандартно: красный флаг над входом, часовой с примкнутым штыком, суета мелких начальников, треск пишущей машинки за окнами. Розга вальяжно подошел к часовому с красной лентой на папахе:

— Здорово, дядько!

— Слухаю, — не слишком приветливо отозвался тот.

— Как мне комбрига сыскать?

— А де я його тоби визьму? Нема його зараз. Треба чого, скажы мени. Я йому передам.

— Слушай, дядько, меня внимательно! Ты мне комбрига где хочешь сыщи, слышь! Скажи, мол, человек из Золотоноши пришёл, весточку притаранил…

На зов часового из штаба вышел носатый тип в кожанке, оглядел Розгу, скорчил недовольную гримасу и велел ждать. Время текло, папиросы Зеленого уже подходили к концу, а комбрига все не было. Когда Пашка совсем замерз и проголодался, вокруг штаба началась суета, и он, воспользовавшись моментом, нырнул внутрь с деловым видом, прикрывшись группой командиров и сразу забежав на второй этаж.

— Вы к кому, товарищ? — остановил его серьезный круглолицый парень лет двадцати.

— Слышь, плашкет, сыщи мне комбрига, весточка у меня из Золотоноши.

— Я комбриг.

— Брось трепаться!

— Я комбриг Особой Приднепровской бригады Шарый-Богунский, — твердо повторил парень. — Говорите, или я вызову часовых.

— Вам ге-о-де-зист нужен? — с сомнением выговорил Розга.

— Был нужен, да уже взяли… — удивился Шарый.

— А может, и я на что сгожусь?

— Может, и сгодишься. Гайда за мной!

Из соседней двери выскочил парень чуть постарше, неуловимо похожий на Лютого, попытался вклиниться между Шарым и Розгой, но комбриг отстранил его:

— Мирон, сообрази поесть нам с товарищем.

— Борщ е, тилькы вин майже охолонув.

— Неси.

Первым делом Розга выудил свои верительные грамоты и сообщения. Пока Мирон стерег дверь, Паша и Шарый тихонько разговаривали за чугунком еще теплого борща, заедая его слегка черствым хлебом.

Если Зеленому хватило месяца большевицкой власти, чтобы в голове появились сомнения, правильно ли он перешел на их сторону, то члену РКП (б) Шарому потребовался год. ЧеКа и продразверстка, на которую бригада нагляделась еще на Полтавщине, вызвали брожения, а попытки переформировать части и соединения повстанцев по штатам РККА поставила их на грань восстания. Вместо обещанных снаряжения и формы полки «Украинской советской армии» получили присланных из Великороссии комиссаров и новых командиров на место любимых бойцами.

— В бригаде пять тысяч человек и бронепоезд, мы с Батькой заодно, только дайте знать, — заключил Шарый провожая Розгу после разговора.

За месяц Паша Малаханов и другие посланцы Голика объехали два десятка атаманов, батьков и командиров. Братья Чучупаки из Холодного Яра сразу сказали «мы проты комуны та Советськой влады, за самостийнисть», военком Котовский твердо держался за большевиков, только атаман Григорьев не снизошел до прямого разговора — прислал адъютанта забрать письмо.

Март 1918, Екатеринослав

— Вьются вокруг него фармазоны и маровихеры, бороду приклеивают, — докладывал Розга по возвращении в Екатеринослав. — А он и рад слушать, уши развесил.

— Погоди, какие фармазоны? Блатные, деловые?

— Не, не из наших. Комиссаришки всякие, но по глазам видно — жулье мазевое! Посадят его на плешь, как пить дать!

После успеха с Николаевым и тем более взятия Одессы, чувство собственного величия у Григорьева зашкалило, и этому всемерно способствовали приставленные к нему большевиками советники. В РВС давно уже