Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Механическое перемешивание… — задумчиво протянул он. — Смело. Если у вас получится, это… может изменить наши арсеналы.

Он вдруг улыбнулся — впервые за время разговора. Улыбка вышла жесткой, но в ней не было прежней ледяной угрозы.

— Знаете, Воронов, я вызвал вас сюда с уверенностью, что увижу очередного вора, наживающегося на казенных землях. Демидов расписал вас черными красками. Но вор не знает про камуфлеты и гидравлический удар. Вор ворует, а не строит воздушные колпаки.

Он подошел к окну и посмотрел на туманный город.

— Империи нужны такие люди. Жесткие. Умные. Злые. Демидовы… они зажирели. Они считают Урал своей вотчиной, забывая, что всё это принадлежит Короне. Мне нравится ваша идея с… как вы это назвали? Социальным пакетом для рабочих?

— Я называю это инвестицией в кадры, Ваше Высочество.

— Инвестиция… — он покатал слово на языке. — Школы, больницы. Вы понимаете, что создаете прецедент? Если ваши рабочие будут жить лучше, чем государственные крестьяне, это может вызвать… брожение.

— Брожение вызывает голод и несправедливость, Ваше Высочество, — твердо ответил я. — А сытый, обученный мастер, у которого дети пристроены и лекарь под боком, думает о работе, а не о вилах. Это порядок. Новый порядок.

Николай повернулся, и в его глазах я увидел одобрение.

— Порядок — это то, что я ценю превыше всего. Вы правы, Воронов. Порядок через достаток надежнее, чем порядок через штыки. Хотя штыки тоже нужны.

Атмосфера в кабинете разрядилась. Губернатор Есин, почувствовав перемену ветра, ожил. Он выпрямился, оправил мундир и, решив, что настало его время закрепить успех, шагнул вперед, сияя, как начищенный самовар.

— Вот видите, Ваше Императорское Высочество! — воскликнул он, захлебываясь от восторга. — Я же докладывал! Андрей Петрович — это голова! Золото, а не человек! А какие он изобретения делает! Не только печи! Он ведь… он ведь воздушный телеграф придумал!

Я замер. Внутри всё оборвалось.

Идиот. Старый, болтливый идиот.

Глава 11

Я хотел пнуть его под столом, но дистанция не позволяла. Я же просил его молчать о радио! Умолял!

Николай Павлович застыл. Медленно, очень медленно он повернул голову к губернатору. Его глаза снова стали свинцовыми.

— Воздушный телеграф? — переспросил он тихо, и от этого тона у Есина задрожали колени. — Оптический? Как у Шаппа? Семафорный?

Есин, не замечая грозовых туч, продолжал радостно топить меня.

— Нет-нет, Ваше Высочество! Без семафоров! Без труб подзорных! Сквозь стены! Сквозь лес! Молнией! Андрей Петрович ящички такие смастерил, проволочки натянул… С одного конца стучат, а на другом — слышно! За десять верст! Чудо истинное!

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

Николай перевел взгляд на меня. В его глазах исчез интерес инженера. Вернулась холодная подозрительность жандарма.

— Без проводов? — спросил он ледяным тоном. — Сквозь лес? «Ящички»?

Я проклинал Есина всеми известными мне словами. Радио в 1820 году — это не прогресс. Это либо шарлатанство, либо чернокнижие, либо государственная тайна такой величины, за которую сажают в крепость до конца дней.

— Ваше Высочество… — начал я, лихорадочно соображая, как выкрутиться.

— Молчать! — рявкнул Николай. — Вы за дурака меня держите, Воронов? Гидравлика, металлургия — это я могу принять. Но передача мысли на расстояние? Без видимого сигнала?

Он подошел ко мне вплотную, нависая скалой.

— Вы знаете, кто занимается такими вещами? Или сумасшедшие, или мошенники, вроде графа Калиостро, вытягивающие деньги из доверчивых дураков. Вы решили разыграть губернатора? Или вы действительно верите в мистику?

— Это не мистика, Ваше Императорское Высочество, — сказал я твердо, понимая, что отступать некуда. — Это электричество. Физика. Гальванизм.

— Гальванизм дергает лапки у мертвых лягушек! — отрезал он. — А не передает сообщения через тайгу!

Он смотрел на меня с разочарованием, смешанным с гневом. Я видел, как рушится тот хрупкий мостик доверия, который я строил последние полчаса. Для него, человека рационального, военного, это звучало как бред. Как попытка продать ему философский камень.

— Значит так, — произнес он, и голос его лязгнул металлом. — Игры кончились.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

— Я лично проверю этот ваш «телеграф». Если это фокус с зеркалами или спрятанными проводами — я вас уничтожу за мошенничество и введение властей в заблуждение. Если это мистика и спиритизм — я сдам вас Синоду, и вы закончите дни в монастырской тюрьме.

Он резко развернулся и пошел к столу.

— Вон! Оба! Три дня, Воронов. Если через три дня я не увижу чуда — пеняйте на себя. При чем, — добавил он, — только попробуйте уехать на свой прииск раньше меня. Через три дня мы поедем туда. Вместе!

Мы с Есиным вылетели из кабинета как пробки. Губернатор был бел как полотно, его трясло.

— Что я наделал… — шептал он, вытирая пот со лба трясущейся рукой. — Андрей Петрович, голубчик… он же нас… он же…

Я схватил его за лацкан мундира и притянул к себе. Злость клокотала в горле.

— Вы идиот, Алексей Андреевич, — прошипел я ему в лицо. — Вы болтливый, старый идиот. Я же просил!

— Я хотел как лучше! — заскулил он. — Поразить… удивить…

— Удивили! Теперь мне придется показывать будущему Императору то, к чему мир не готов еще лет семьдесят! — Последнее я сказал уже тихо, больше сам себе. А дальше продолжил громче. — И если что-то не сработает… если когерер залипнет или батарея сдохнет… мы оба пойдем по этапу. В лучшем случае.

Я оттолкнул его и зашагал к выходу. Впереди было три дня. Три дня, чтобы все работало без осечек, подготовить металл, прорваться через засады Демидова и доказать будущему царю, что я не шарлатан.

Я вышел из губернаторской резиденции, чувствуя, как рубашка прилипла к спине. Холодный екатеринбургский туман показался мне живительным эликсиром после душного, пропитанного страхом и императорским гневом кабинета.

Три дня. У меня было семьдесят два часа, чтобы совершить невозможное. Или погибнуть. При этом, покидать Екатеринбург мне нельзя.

Есин, семенивший за мной до самого крыльца, что-то лепетал о «недоразумении» и «высочайшем интересе», но я даже не обернулся. Старый дурак уже сделал своё дело, и теперь мне предстояло разгребать последствия его болтливости.

Игнат, сидевший на козлах, мгновенно напрягся, увидев мое лицо. Он не задал