Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

* * *

Время в нашей временно-осадной конторе не текло, а капало. Медленно, густо, как остывающий гудрон. Каждая минута — капля, разъедающая нервы.

Степан не спал уже, кажется, вторые сутки. Он обложился книгами, реестрами и гербовой бумагой так плотно, что из-за этого бумажного бруствера виднелась только его взъерошенная макушка да периодически взлетающая рука с пером. Скрип стоял такой, будто в комнате завелась стая сверчков-бюрократов.

— Андрей Петрович, — прохрипел он, не поднимая головы, — а ведь с легализацией новых рабочих получается интересно. Если провести их как «приписанных к горному делу на основании Указа от…» — тут он назвал какой-то лохматый год, — то выходит, что Демидов не имеет права требовать их возврата до окончания сезонных работ. А сезон у нас, благодаря теплякам, бесконечный.

— Пиши, Степан, — отозвался я, не отходя от окна. — Пиши так, чтобы сам Черт ногу сломал, а прокурор заплакал от умиления.

Я смотрел на улицу сквозь мутное стекло. Туман немного рассеялся, но серость осталась. Где-то там, в лесах, сейчас пробирался Митька-Уж. Жив ли? Прошел ли? Добрался ли до «Глаза»?

Неведение выжигало изнутри похлеще домны. Я привык действовать, привык, что руль послушен рукам, а машина отзывается на педаль газа. Здесь же я сидел в пассажирском кресле, а за рулем была Судьба, пьяная и с завязанными глазами.

Утро следующего дня началось не с выстрелов и не с доклада Игната о возвращении пластуна. Оно началось с мальчишки-посыльного. Чумазый, в драном картузе, он постучал в заднюю дверь, сунул Игнату в руку сложенную вчетверо бумажку и растворился в подворотне быстрее, чем унтер успел спросить, чей он холоп будет.

Игнат принес записку мне. Я развернул серую, дешевую бумагу.

Почерк был не Митькин. И не Архипа. Буквы ровные, летящие, с тем изящным нажимом, которому учат в пансионах благородных девиц, а не в церковно-приходских школах.

Всего три слова:

«Там же. Обед».

Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Анна.

Это было безумие. Чистой воды самоубийство. Демидов наверняка следит за ней. Город наводнен шпиками. Мне нельзя покидать убежище, я под надзором незримого ока государева и зримых стволов наемников.

Но я уже натягивал сюртук.

— Степан, я ухожу.

— Андрей Петрович! — управляющий аж привстал из-за своего бумажного дота. — Вы в своем уме? Это же ловушка! Или провокация!

— Нет, — я сунул револьвер за пояс, проверяя, легко ли он выходит. — Это не ловушка. Это шанс не сойти с ума в этих стенах.

— Я с вами, — отрезал Игнат, поправляя свой револьвер на поясе.

— Нет. Пойдешь следом, метрах в пятидесяти. И смотри в оба. Если увидишь хвост — не геройствуй, просто дай сигнал.

* * *

Набережная встретила меня сыростью и запахом прелых листьев. Людей было мало — погода разогнала праздных гуляк, оставив аллеи на растерзание ветру и одиноким воронам.

Я прошел мимо того места, где мы встретились в прошлый раз, у чугунной решетки. Пусто. Только волны Исети лениво лизали гранит.

Внутри шевельнулся холодный червяк сомнения. Может, Степан прав? Может, записку перехватили? Или её заставили написать? Я сжал рукоять револьвера под плащом, сканируя пространство взглядом затравленного волка. Кусты, деревья, повороты аллей — всё казалось подозрительным.

Я уже собирался развернуться и уйти, раствориться в переулках, как вдруг заметил движение в глубине старого парка, примыкающего к набережной. Там, где аллея делала крутой поворот, скрываясь за разросшимися кустами сирени, мелькнул силуэт.

Темно-синее платье, почти черное в этот пасмурный день. Шляпка без вуали.

Она сидела на скамье, полускрытой облетевшими ветвями. Спина прямая, руки сложены на коленях. Изваяние, забытое садовником.

Я подошел тихо, стараясь не хрустеть гравием, но она услышала. Повернула голову.

В первую секунду мне захотелось послать к чертям весь этот девятнадцатый век с его этикетом, корсетами, приличиями и жандармами. Захотелось подбежать, сгрести её в охапку, закрыть собой от сырого ветра, от дядюшки Демидова, от всего этого враждебного мира. Уткнуться лицом в её шею, вдохнуть запах духов, который я помнил с той встречи в кофейне.

Но я лишь остановился в двух шагах и снял шляпу.

— Анна Сергеевна.

Она поднялась мне навстречу. Движения её были плавными, но я видел напряжение, сковывающее плечи. Она выглядела бледнее обычного, под глазами залегли тени, но взгляд… Взгляд был живым. Горячим.

— Я боялась, что вы не придете, — тихо произнесла она. Голос чуть дрогнул на последнем слоге.

— Я бы пришел, даже если бы Демидов выставил тут артиллерийскую батарею, — ответил я, делая шаг ближе. Непозволительно близко для постороннего, но всё ещё мучительно далеко для близкого человека.

Она слабо улыбнулась, уголками губ.

— Дядя Павел уверен, что запер меня в золотой клетке. Но он забывает, что у слуг тоже есть карманы, в которые приятно падают монеты.

— Вы рискуете, Анна. Больше, чем понимаете.

— Я знаю, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что мне стало не по себе. — Но сидеть и ждать, пока меня выдадут замуж или сошлют в монастырь, страшнее. Как ваши дела, Андрей? Я слышала про… визит Великого Князя.

— Слухи в этом городе быстрее телеграфа, — усмехнулся я. — Да. У меня три дня. Два из которых уже почти прошли.

— Вы справитесь, — это был не вопрос. Это было утверждение. Твердое, как сталь моего штуцера. — Я видела ваши глаза тогда, в кофейне. Человек с таким огнем не может проиграть бюрократам.

Мы пошли по аллее, медленно, плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Между нашими рукавами оставался зазор в пару сантиметров — пропасть, заполненная наэлектризованным воздухом.

— Как там, на приисках? — спросила она вдруг, глядя под ноги, на мокрые желтые листья. — Расскажите мне. Не про тонны руды и кубометры леса. А про… жизнь.

— Там грязно, Анна, — честно ответил я. — Там пахнет дымом, потом и углем. Там люди спят чутко, держа топор под лавкой. Но там… там воздух другой. Свободный. Там нет «ваших благородий» и титулов. Есть мастер, и есть подмастерье. Там люди работают. Всё честно.

— Свободный воздух… — повторила она эхом. — Звучит как сказка.

Она вдруг остановилась и повернулась ко мне. Её рука в тонкой лайковой перчатке непроизвольно дернулась в мою сторону, но она тут же одернула себя, сжав