"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Вижу, — кивнула Кира.

— Это живое. Он ест воздух, дышит, жрёт металл… Если ты сунешь руку — обожжёт. Если я — слушается. А ты хочешь, чтоб я дал тебе его кусок. Чтоб ты делала с ним, что вздумается. А потом, когда огонь восстанет против тебя, кто виноват будет?

— Я, — сказала Кира, не отводя взгляда.

Он ухмыльнулся снова, но глаза у него были холодные, как сталь после воды.

— Не ты, — глухо сказал он, — я. Потому что я дал. А давший — отвечает.

Кира опустила руки, пальцы едва сжались, будто остыла даже кожа.

— Тогда я сделаю сама, — прошептала она, и слова потонули в шуме горна.

Он рассмеялся — громко, тяжело, будто стукнул молотом по пустой бочке.

— Сама? — повторил с усмешкой. — Ты и уголь-то толком разжечь не умеешь. Пальцы обожжёшь, как цыплёнок.

— Всё равно попробую, — ответила она, едва слышно.

Он шагнул ближе, навис над ней всем своим ростом, и от жара, пота и железа стало тесно, будто стены сдвинулись.

— А ты смелая, — сказал он, долго не отводя взгляда. — Глупая, но смелая.

— Мне всё равно, — бросила Кира, — если не попробую — они умрут.

Он замолчал, потёр ладонью шею. Голос стал вдруг глухим, будто из-под земли.

— Может, и умрут… Зато без твоего колдовства.

Он резко швырнул смятую бересту в угол, бумага прошуршала по глиняному полу.

— Убирайся, — сказал он, голос стал жёстким. — Пока сам не сковал тебе оковы.

Кира стояла секунду, глядя в пол, потом медленно кивнула.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что? — в голосе не было ни удивления, ни злобы.

— За ответ.

— Уходи, — повторил он, отворачиваясь к горну.

Она вышла, не оглядываясь. Дверь за её спиной скрипнула, осела, и сразу же вновь загудел, затрещал огонь, будто ничего не изменилось.

Снаружи пахло снегом — остро, как железо в зубах, и воздух резал щёки ледяным, пронзительным лезвием после чёрствого жара кузни.

Кира задержалась на пороге, вытерла лоб тыльной стороной ладони. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не от страха, а от злого, тупого упрямства.

«Он прав, — подумала она, стоя между горячим мраком кузни и звёздным холодом двора, — но без огня мне не выжить».

Она подняла глаза на тонкую, чёрную струю дыма, что тянулась из трубы, и, сжав кулаки, прошептала:

— Тогда я возьму его сама.

Кира сидела у печи, в сгущённой темноте, где уже почти не жило тепло. Угли догорали, красный свет крутился на ладонях, освещая тонкие, исцарапанные пальцы, в тени которых угадывалось усталое упорство. Она медленно, чтобы не хрустнула доска, достала из-за кирпича тайник — завернутый в тряпицу свёрток. Серебряная цепочка блеснула, едва уловимым светом скользнула по коже. На крохотном кулоне-сердце была выбита надпись — тусклая, почти невидимая.

— Моя девочка… — прошептала Кира, едва касаясь губами металла.

Она поднесла цепочку к лицу, вдохнула в себя этот старый, густой запах: немного пыли, чуточку кожи, едва заметная сладость чего-то когда-то родного. На мгновение показалось — время пошло вспять, и в этой избе стало светлее.

— Прости… — сказала она шёпотом, по-прежнему сжимая цепочку так, что пальцы побелели. — Прости, мама.

В дверях скрипнула доска, и от этого звука по спине пробежал холод.

— Ты чего не спишь? — раздался в тишине хриплый, будто прожжённый дымом голос.

Кира вздрогнула, быстро убрала кулон в кулак. В проёме стоял Сновид, силуэт расплывался на фоне синеватого ночного снега за дверью, и в темноте он казался ещё больше.

— Я… — она запнулась, подбирая слова, и только через несколько секунд выдавила: — Я пришла за… за огнём.

— Ночью? — он прищурился, подступая чуть ближе, — Ты что, ведьма, что ли?

— Нет… — выдохнула Кира, глядя в сторону. — Просто… мне нужно кое-что переплавить.

— Переплавить, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус. — А чего же ты вчера не сказала?

— Ты бы не дал, — твёрдо ответила Кира, не убирая руки с кулона.

Он усмехнулся, уголок губ дрогнул в полумраке.

— Верно, — согласился Сновид.

— Это моё, — торопливо бросила она, сжав ладонь до хруста. — Моё, никому не наврежу.

Он шагнул ближе, опустил глаза к её рукам. Долго, не мигая, разглядывал цепочку, будто взвешивал не вещь, а то, что стоит за ней.

— Серебро, — сказал он, протягивая руку к цепочке, словно собирался проверить её настоящесть пальцами. — Богатая, значит. Откуда? Украла?

— Нет, — выдохнула Кира, упрямо стискивая кулон, — это… от матери.

— От матери, — он повторил, будто слово было чужим, жёстким. — И хочешь её в горн бросить?

— Хочу из неё сделать иглу.

Он хмыкнул, пожал плечами — широкими, в саже, с ожогами, будто и не было на свете ничего важнее.

— Опять про свои иглы… Не надоело?

— Надоело, — тихо сказала Кира, — но без них люди умирают.

— Люди умирают потому, что время пришло. Не из-за игл твоих, — бросил он, глядя мимо неё, будто за стену.

— Нет, — перебила Кира, — из-за грязи, гноя, холода…

— Из-за греха, — отрезал он с нажимом, будто ставя точку.

— Из-за микробов, — вдруг вырвалось у неё.

Он нахмурился, в лице стало что-то настороженное, тёмное.

— Из-за чего?

— Неважно… Просто… — она сжала цепочку до боли, — я всё равно это сделаю.

— В моём горне не будешь, — сказал он, и голос его стал жёстким, как железо на морозе. — Женщине сюда нельзя.

— Тогда я сама, — ответила Кира, и в голосе вдруг прозвучало что-то упрямое, не по возрасту твёрдое.

— Сама? — переспросил он, хмыкнув. — Ну, иди… Посмотрим, сколько продержишься.

Он отступил, махнул рукой, пропуская её вперёд. Тень от его фигуры легла на горн.

Кира шагнула ближе, к самому очагу. Воздух сразу стал густым, тяжёлым, будто надела мокрый плащ. Она потянула мехи — воздух зашипел, пламя вспыхнуло, ударило жаром в лицо, и глаза тут же заслезились, но она не отступила, только моргнула, замирая перед этим живым огнём.

— Вот дура, — буркнул Сновид, не отрывая глаз от