Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов

Едва я спустился к завтраку, Анисья, сияющая, как начищенный самовар, сунула мне в руку записку.

— Прошка принес, Григорий Пантелеич. От Ивана Петровича. Сказал, дело срочное, жизни и смерти. Сам он весь в масле, глаза шалые, даже чаю не попил.

Я развернул мятый, испачканный графитом листок. Почерк Кулибина скакал, словно пьяный казак; буквы плясали от нетерпения: «Приезжай немедля. Зверь готов. Жду в мастерской».

Кофе выпит залпом, обжигая горло. Трость с саламандрой заняла привычное место в руке.

— Иван! — крикнул я, выходя на крыльцо. — Экипаж! В «Саламандру»!

Через полчаса мы въезжали во двор на Невском. У кулибинской мастерской царил хаос. Двери распахнуты настежь, изнутри валит сизый, удушливый дым, пахнущий паленым маслом, перегретым металлом и спиртом. Посреди двора, размахивая огромным гаечным ключом, метался Кулибин.

Старик преобразился. Куда делся сгорбленный пенсионер? Передо мной был демон механики. Седые волосы дыбом, лицо перемазано сажей так, что видны только белок глаз и зубы в широкой улыбке. Камзол расстегнут, рукава закатаны, на шее — грязная тряпка вместо платка. Но главное — глаза. В них горел безумный, святой огонь, отличающий гения от сумасшедшего. Он помолодел лет на двадцать. Он победил.

Завидев меня, он бросил ключ в снег и кинулся навстречу, вытирая руки о штаны.

— Приехал! — заорал он, хватая меня за плечи, забыв о субординации и приличиях. — Гляди, Григорий! Гляди на красавицу! Она дышит!

Я перевел взгляд на то, что стояло у ворот сарая, и невольно присвистнул. Передо мной стоял настоящий монстр. Медный зверь, вырвавшийся из ночных кошмаров будущего. Кузов, выколоченный вручную из толстых листов меди, сиял на солнце, как драгоценность, несмотря на пятна масла. Тысячи медных заклепок вдоль «хребта» машины создавали ощущение брони — эдакий сухопутный броненосец. Длинный, хищный капот скрывал под собой двигатель, а сзади кузов плавно сходил на нет, напоминая каплю ртути. Это дизайн, что я набросал второпях, но воплощенный в металле с грубой, первобытной мощью русского мастера, он был даже симпатичнее «Bugatti Type 57SC Atlantic».

— Ну как? — Кулибин плясал вокруг машины, поглаживая теплый металл, как круп любимой лошади. — Похоже на твою картинку?

— Похоже, Иван Петрович. Даже слишком. Ты превзошел сам себя.

Я подошел ближе. От машины веяло жаром, как от натопленной печи. Металл тихонько потрескивал, остывая. Видимо, уже пробовал заводить.

— Открывай капот, — скомандовал я, раздираемый любопытством. — Показывай нутро. А то с виду орел, а внутри, небось, все та же курица, что и два месяца назад?

Кулибин с гордостью, рывком откинул тяжелую медную крышку.

— Обижаешь, мастер! Какая курица? Тут теперь бычье сердце! Смотри сюда.

Он ткнул пальцем в сложную систему трубок, опутывающих массивный бронзовый цилиндр.

— Помнишь, ты писал про воду? Что клинит от жара? Сделал! Водяная рубаха, как ты и сказывал! Двойные стенки, все пропаяно серебром, нигде не свистит.

Он указал на массивный медный бак, закрепленный выше уровня мотора, у самой переборки кабины.

— Сама водица бегает, без всяких насосов! Горячая — вверх, в «бак», как ты его обозвал. Там остывает, тяжелеет — и вниз, обратно к цилиндру. Термосифон энтот, как ты именуешь — и где только названия берешь⁈ А спереди, глянь, змеевик навил из трубки! Ветерком обдувает, студит. Теперь хоть час гоняй — не заклинит!

— А манжеты? — я придирчиво осмотрел стыки, ища потеки масла. — Опять кожей вонять будем на всю округу?

— Выкинул кожу! — отмахнулся он с презрением. — Горела, смердела, сил нет, и сжатие не держала. Кольца чугунные выточил!

Он подошел к столу и показал запасное тонкое, черное, упругое кольцо.

— Видишь? С прорезью. Они пружинят, к стенкам цилиндра жмутся сами. Держат давление мертво! А чтоб скользило и не драло, я в спирт масла клещевинного добавил. Аптекарь божился, что оно жара не боится и пленку держит. И правда — работает, как по маслу!

Я кивнул. Касторовое масло. Старый добрый рецепт авиамоделистов моего детства. Старик додумался до этого сам, методом тыка и гениальной интуиции. Я конечно в общих чертах ему описал, но он-то… он как тонко все уловил. Кулибин, чтоб его…

— А искра? — спросил я, разглядывая странную конструкцию сбоку от цилиндра, опутанную проводами в шелковой оплетке. — Опять через раз бить будет?

— Э, нет! — Кулибин хитро прищурился, и морщинки разбежались от его глаз лучиками. — Тут я, брат, перехитрил природу. Лейденскую банку приладил!

Он показал на стеклянную банку, оклеенную «оловянной фольгой», спрятанную в деревянный ящик, залитый смолой для изоляции. Конденсатор.

— Накапливает заряд, а потом — бац! Искра теперь жирная, синяя, слона свалит! А изолятор… — он виновато покосился на меня, теребя пуговицу. — Ты уж не обессудь, Григорий. Из фарфора сделал. От чашки твоей, той, что с розочками, ручку отколол. Уж больно фарфор там знатный, тонкий, крепкий, лучше всякой слюды держит.

Я только вздохнул. Чашку было жалко — это не моя, а Варвары, но ради прогресса… Все же нужно будет ей подарить что-то взамен, пока не узнала куда пропажа делась.

— Ладно, Бог с ней, с чашкой. Глушитель где? Или будем пугать народ грохотом, как иерихонская труба?

— Вон он, под брюхом! — Кулибин указал на ржавую, закопченную бочку, приваренную к выхлопной трубе. — Набил ее стружкой железной, перегородки поставил. Газы там путаются, остывают, силу теряют, все как ты писал. Рык глушит, теперь не как из пушки палит, а утробно так урчит. Как сытый лев.

Я обошел машину кругом. Ну точно зверь, готовый к прыжку. Грубый, неотесанный, собранный молотком и зубилом, но зато — зверь. В нем чувствовалась мощь, которую невозможно удержать в четырех стенах.

Я посмотрел на Кулибина. Он стоял, опершись рукой на теплое крыло, и светился. Он исполнил свою мечту. Он создал то, чего не было в этом мире.

— Ну что, Иван Петрович, — сказал я, глядя ему в глаза. — Кажется, ты сотворил невозможное. Но поедет ли оно?

— Поедет? — Кулибин захохотал, запрокинув голову, и эхо его смеха отразилось от стен сарая, распугивая голубей. — Да она не поедет! Она полетит! Садись!

Он широким жестом распахнул передо мной маленькую, овальную дверцу. Я посмотрел на кожаное сиденье, на рычаги, руль. В груди шевельнулось забытое чувство — смесь мальчишеского страха и восторга первооткрывателя — еще никто не делал