Ювелиръ. 1810 - Виктор Гросов

Узкое сиденье, обтянутое грубой, пахнущей дегтем кожей, приняло мое тело без особого комфорта. Теснота. Не жалует Кулибин комфорт, надо будет все же исправить это. Вместо приборной панели зияла пустота: из пола торчал массивный медный рычаг, рядом дрожала стрелка манометра, скрученного, похоже, с парового котла, да темнела педаль-лопата неприличной ширины.

Кулибин гарцевал на месте, узловатые пальцы отбивали чечетку на полированном буковом ободе — единственном изящном элементе в этом царстве брутального металла.

— Смотри сюда, Григорий! — старика распирало от желания рассказать про творение всей его жизни. Он ткнул пальцем в переплетение кожаных ремней под сиденьем. — Помнишь, ты в записке черканул: «Сцепление нужно, иначе порвем валы»? Я голову сломал, пока придумал, как твою науку к моему железу приладить.

Система и правда выглядела хитро. Широкий ремень, связывающий вал двигателя с ведущей осью, висел с заметной слабиной. Рядом, на кронштейне, затаился тяжелый ролик на мощной пружине.

— Как с места рвать будем, Иван Петрович? — сомнения все еще грызли меня. — Опять с домкрата прыгать? Разнесем же все рывком. Ось лопнет, пассажиры вылетят.

Кулибин обиженно фыркнул, дернув седым усом.

— Обижаешь, мастер! Я ж твои слова наизусть выучил. Вон, гляди — натяжной ролик. Педаль под правой ногой. Нажал — ролик уперся в ремень, натянул его, вал сцепился с осью, и колеса пошли. Плавно, как по маслу. Отпустил — ремень провис, вал гуляет вхолостую. Машина стоит, хоть мотор и ревет. Сцепление! Самое настоящее!

Он сиял торжеством ученика, превзошедшего учителя.

— Ты писал металлическу систему какую-то, здесь точно не смог придумать ничего путного. Кожа надежнее. Пропитал воском с канифолью, чтоб не буксовала. Хватает мертво!

Пришлось кивнуть с уважением. Гениально в своей простоте. Он взял идею и адаптировал её к реальности кустарной мастерской. Никакой сложной гидравлики —механика, физика трения и натяжения. Решение, которое будет работать.

— А колеса? — набалдашник моей трости указал на массивные обода, выглядывающие из-под медных крыльев. Я заметил. Что они изменились с прошлого раза.

Лицо Кулибина расплылось в довольной улыбке. Он с любовью похлопал по толстому черному слою, обхватывающему металл. Звук вышел глухим, плотным.

— Тут я потрудился на славу. По рецепту твоему: «Гуммиластик с серой варить». Я, грешным делом, думал — шутка. Вонь стояла — бр-р-р! Аптекарь, у которого я серный цвет брал, крестился, решил, что я порох варю. Три дня колдовал над котлом во дворе, соседи чуть квартального не вызвали! Зато теперь…

Он подошел и надавил пальцем на резину. Я свесился с двери, разглядывая его движение. Материал подался, но тут же упруго отыграл обратно.

— Не телега, а перинка! По камням пойдет — не шелохнется. Сбережет и кости наши, и железо. Я еще и корд туда вплавил, из пеньки, чтоб не рвалось. Сам додумал!

Первая в мире шина, рожденная не в лаборатории Гудьира, а в питерском дворе, в котле с серой. Старик оказался стихийным химиком, нащупывающим основы полимеров методом «тыка». И ведь улучшил идею с кордом, чертяка.

— Ну, довольно разговоров! — Кулибин перехватил мой взгляд. — Поехали! Пора будить зверя! Иван, отойди от греха!

Мой телохранитель, с суеверным ужасом пялившийся на машину, поспешно отступил, осеняя себя крестным знамением.

Удобнее устроившись на месте пассажира и вцепившись в медный поручень, я выдохнул. Воздух вокруг аж дрожал от предвкушения. Иван Петрович встал перед капотом, ухватившись за изогнутую рукоятку заводного вала. Морщины разгладились, лицо заострилось. Больше не гостеприимный хозяин — оператор сложного, смертельно опасного механизма.

— Внимание! — гаркнул он.

Рывок рукояти на себя. Резкий, сухой треск, похожий на пистолетный выстрел, сменился тяжелым, сиплым вздохом цилиндра. Мотор молчал.

— Еще! — скомандовал я, чувствуя, как пульс начинает частить.

Кулибин налег всем весом, упершись сапогом в бампер. Снова треск, скрежет металла, шипение всасываемого воздуха.

Бочка-глушитель харкнула густым клубом сизого дыма, насыщенным ароматом спирта и перегоревшего масла. Цилиндр содрогнулся, словно пробуждающийся зверь.

Чих!

Машина подпрыгнула на рессорах, лязгнув всем корпусом.

— Давай, родная! Не позорь! — прорычал старик, вкладываясь в следующее движение со всей силы.

Бах! Бах-бах!

Мотор ожил, зарычал. Серия мощных, глухих взрывов слилась в единый ритм.

Тук-тук-тук-тук!

Земля под колесами задрожала. Дым вырывался короткими, яростными очередями, окутывая нас плотным серым облаком. Звук, проходя через стружку в глушителе, терял резкость, превращаясь в солидное, басовитое урчание.

Кулибин, сияя, взлетел на водительское место. Руки вцепились в деревянный руль. Щелчок рычага — и вал внутри коробки отозвался довольным, сытым лязгом.

— Держись, мастер! — взревел он, перекрывая грохот мотора. — Полетели!

Широкая педаль ушла в пол. Инстинкт заставил вжаться в спинку сиденья в ожидании рывка или хруста шестерен, но «Зверь» удивил. Ремень натяжного ролика с тихим свистом вошел в зацепление, и машина плавно, словно лодка, отчаливающая от пристани, тронулась с места.

— Пошла! — заорал Кулибин, белея костяшками пальцев на руле. — Пошла, родимая!

Мы выкатились со двора. Иван, оставшийся у ворот, лишь перекрестил воздух, провожая барина взглядом, в котором читалась заупокойная молитва. Но стоило нам, набирая ход, свернуть на улицу, до него, похоже, дошло: это не прогулка, а полет в неизвестность на адской колеснице.

Оглядываясь назад я узрел чудо: невозмутимая скала по имени Иван сдвинулась с места. Телохранитель несся следом, размахивая ручищами, а из глотки вырывался утробный рев. Он честно пытался догнать «Зверя», спасти меня от безумного механика. Куда там. Мы уже летели.

Стоило колесам коснуться брусчатки Невского, реальность изменилась. Привычный городской шум в виде цокота копыт и криков разносчиков, сразу утонул в ритмичном, мощном рокоте.

Тук-тук-тук-тук!

Первым среагировал городовой на перекрестке. Рот раскрылся, провожая взглядом медное чудовище, катящееся без лошадиной тяги и изрыгающее дым. Гимназисты шарахнулись врассыпную. Дама в пышном капоре взвизгнула, прижимая к себе болонку так, словно спасала её от пасти дракона.

Хуже всего пришлось лошадям. Запряженные в пролетку битюги при виде нас всхрапнули, вздыбились и рванули в подворотню, увлекая за собой матерящегося извозчика.

— Дорогу! — орал Кулибин, давя на клаксон — медную грушу, сипевшую простуженным слоном — даже эту мелочь из моих заметок воплотил. — Посторо-ни-и-сь!

Скорость росла. Десять верст. Двадцать. Тридцать. В закрытой карете — легкая прогулка. Здесь, на открытом всем ветрам насесте, в метре от земли — полет на пушечном ядре. Ветер выбивал слезы. Медный капот вибрировал, отбрасывая солнечные зайчики, а за кормой тянулся сизый шлейф выхлопа. А ведь сейчас зима. А резина, что