Гёрлхуд - Софа Вернер

Кажется, я позволила Аиде победить, или она позволила мне с триумфом проиграть. На контрасте с ней – красивой, модной, весёлой – я облезла, скрючилась и стала олицетворением скуки. Мой телефон загрохотал по столу со звонком. «Мать моя паучиха» высветилось на экране; я вздохнула, проглотила грусть и весело ответила, прижав экран к вспотевшей щеке:

– Привет!

– Привет, паутинка моя, – занятым, но заботливым голосом сказала мама. – Как твои дела? Как подготовка к празднику? Готова сиять?

– Да, мам, всё хорошо. – Я хотела бы стать честнее, но увы, маме будет больно узнать, что я проиграла. – У вас как? Как в Кош-Марбурге погода?

– Как всегда нет солнца, дождь, слякоть! – Воодушевлённо отозвалась она и бросилась в расспросы, идущие по типичной схеме «что ела», «как спала» и «появился ли парень» (при этом на последний вопрос правильного ответа не существовало).

Для неё моя организаторская должность в этом году – почти политическая победа. Мечтав вырастить хоть одну дочь по своему подобию, мама цеплялась за нас в возрасте от шестнадцати до двадцати с небольшим и подталкивала по-всякому проявлять себя. Мои проявления её вполне устроили, она хватила меня за «обновлённый имидж» и уже вносила отметку в будущие несуществующие резюме. Если многих в училище отдавали ради дистанции от соблазнов и подростковых зависимостей, то я здесь торчала ради аттестата и становления страха внутри меня. Ведь быть страхом и быть страшной – совершенно разные вещи.

– После выпускного заберём тебя сюда, – вдруг среди отдалённой темы заявила мама. – Моему коллеге как раз со следующего лета нужна помощница, поэтому место уже будет подогрето.

– Мам, давай не будем об этом сейчас... – Я начала громко и торопливо топтаться на месте, словно было куда бежать. – Мне пора.

– Ну иди-иди, – она недовольно вздохнула, но стерпела мою просьбу, хотя обычно уводила разговор только в то русло, которое выбирала сама. – Перезвоню завтра и...

Я оборвала звонок на полуслове, отрицая мысли о том, что будет завтра и что завтра вообще будет. Вокруг меня сквозняк шелестел открытыми упаковками, флажки-буквы сияли и дешёвый пластик путано лежал в куче. Мне предстояло закончить здесь самой, но так даже лучше – всё получится сделать правильно с первого раза.

– Справлюсь! – Решительно и громко шепнула я, и пнула пакет с гирляндами. – Начну как раз вот с этого...

Всё, что касалось узлов и узоров – моя стихия, которую Аида уже не смогла бы отнять. Я старалась не думать о ней, когда провода только плотнее переплетались от того, что я их пыталась разъединить. Похоже, я сама виновата, что ослабила свою связь со студенческой общиной и училищем, и теперь не успею сплести её заново до выпускного дня.

Я осела на холодный пол, придержав юбку, и принялась раскладывать гирлянду на коленях. Мне хотелось бы украсить тёплыми огоньками весь зал, а затем выключить потолочный свет и насладиться мягкостью темноты. Но кто выключал его в училище? Кто уходил последним? Кто владел выключателями, пока директриса скрывалась в укромных углах своего детища? Тот, кто управляет тьмой – второе имя Смерти, первого спонсора училища и наверняка, обладателя тех самых рычагов. И, может быть, Смерть даже владел директрисой, и именно его я встретила в тайной комнате за её кабинетом.

Тогда обряд, к которому они оба готовились, хорошим быть не мог. Я тут же отговорила себя: наивно думать, что они засунули Аиду в училище против её воли, чтобы позлить меня. Я не могла служить им жизнью для жертвоприношения – это ведь я, передовая неудачница! Положи меня на костёр, и он тут же потухнет, опусти на меня гильотину – промажет.

Пол манил в объятия, и я опустилась на него полностью и легла, прочувствовав близость ледяного подвала через бетонный пол первого этажа. Училище стояло на знаменитой проклятой земле, которая помогала временной петле Времлады процветать. Я снова и снова задумывалась о смысле своего нахождения здесь, и о спёртости в воздухе, который не менялся годами. Заперта ли я здесь? И если да, то зачем?

Одиночество мне вредило всегда. В свой первый год здесь я не переставала скучать по сёстрам, которые бесили дома, но оставили после себя пустоту. Теперь я редко вспоминала о них, потому что знала, что ответной скуки не было – в отличие от меня, они умели себя занимать. Я лишь ловила тех, о ког могла опереться, но всегда отрицала нужду в близких. Вот и теперь мысли по привычке убеждали: в пустом спортивном зале уютно и спокойно, тихо и блаженно, светло и радостно – всё, что нужно, чтобы уничтожить кошмар. Но внутренне я жаждала быть приглашённой на шумный выбор плейлиста, смеяться и наслаждаться компанией случайных, но родных по духу однокурсников – тех, с кем меня объединяла монстрячесть и изолированность в училище без цели.

Я села и взяла в руки телефон, чтобы в антураже сфотографироваться под незажжёнными гирляндами и растяжками с поздравлениями, но увидела то же сообщение, которое пришло всем в «Снэпчате», а мне – лично в голубом мессенджере.

– Она пригласила меня?! – Возмущённо вскрикнула я и эхо разнеслось по всему залу, прокатилось под волейбольной сеткой и затекло под кучу матов для безопасной разминки. От этой громкости я тут же смутилась и сжалась, уткнув лицо в колени. Вот бы провалиться прямо сейчас в подвал.

Физрук выглянул из своей потайной каморки и из-за него в зал вытекло немного дыма и запаха табака.

– Ты чего тут?

– Неужели у всех учителей есть тайная комната? – Разозлилась я на первого, попавшегося под руку, и вскочила на ноги. – Достали!

– Ты чего раскричалась? – повторил он. Я смерила взглядом кентавра и будто впервые придала значение тому, как по-дурацки выпирает его обтянутый олимпийкой мяч-живот над конским ногами.

– Да ничего, – я шмыгнула носом, но не от слёз, конечно, я же не плакала – а от холода. Поясницу почти свело от сквозняка; словно ветер Аиды проникал всюду. – Просто доделывала тут всё.

– Но, видимо, недоделала, – раскритиковал физрук и хмыкнул, явно намереваясь спрятаться в своей каморке опять, чтобы продолжить работать с журналами и