Фармазон - Дмитрий Шимохин

Полицейский неспешно подошел вплотную к козлам. Цепким взглядом прошелся по выглядывающим из-под парусины тюкам с чистым бельем. Затем скользнул по Пелагее и впился прямо в наши с Васяном лица.

— Чего везем? — гаркнул он, кладя ладонь на рукоять шашки. Городовые за его спиной подобрались, перехватывая винтовки поудобнее.

Пелагея не стушевалась. Вытащив из-под шали стопку казенных бумаг, сунула их прямо под усы старшому.

— Белье чистое, господин хороший, — скрипучим, усталым голосом затянула она. — Из артели Хрулева. Вчерась стирали, сегодня сдаем. Замерзли как собаки, пустите Христа ради, пока мы тут в ледышки не превратились.

Унтер выхватил накладные, быстро пробежался глазами по синим печатям. Недоверчиво хмыкнув, он подошел к борту повозки и бесцеремонно ткнул кулаком в ближайший холщовый тюк. Убедившись, что там нет ничего подозрительного, страж порядка потерял к нам интерес.

— Проезжай! — Старшой брезгливо сунул бумаги обратно Пелагее и махнул рукой оцеплению. — Не задерживай!

Телега дернулась, въезжая на территорию больницы. Обода колес зашуршали по расчищенным от снега аллеям. Позади с лязгом сомкнулся полицейский кордон, отрезая нас от улицы.

Миновав первый поворот, мы направились к главному корпусу, где на широком крыльце уже суетились сестры милосердия в белых фартуках, принимая утренние поставки.

Скользя взглядом по серым фасадам, вдруг зацепился за знакомый силуэт. На крыльце главного корпуса переминался с ноги на ногу Зембицкий. Доктор зябко кутался в драповое пальто и нервно курил, то и дело стряхивая пепел дрожащими пальцами.

Наклонившись к самому уху Васяна, я едва слышно шепнул:

— Сдавайте чистое и сразу сворачивайте на задний двор, к инфекционным. Я сойду здесь. Не торопитесь. Постараюсь найти вас, когда будете забирать грязное белье.

Не дожидаясь ответа, мягко соскользнул с медленно ползущей телеги. Приземлившись на полусогнутые, тут же скрылся за высоким сугробом. И двинулся к нужному крыльцу.

Зембицкий вздрогнул, едва не выронив папиросу, когда я оказался рядом. Лицо эскулапа было пугающе бледным, с землистым оттенком, а взгляд затравленно бегал по сторонам.

— Наконец… — выдохнул он.

— Сделали? — жестко оборвал я, поднимаясь на ступени.

Врач нервно сглотнул, бросил окурок в снег и тщательно растер каблуком.

— Моя часть уговора почти выполнена, — зашипел он, понизив голос до прерывистого шепота. — Я влил в него конскую дозу лауданума. Растворил в воде и заставил выпить до дна, сославшись на боли в животе.

Зембицкий нервно поправил воротник пальто.

— Сейчас он в глубочайшей отключке. Дыхание настолько поверхностное, что зеркало не запотеет. Для любого он уже мертв. Скорбные листы я сделал.

Тут врач сунул мне увесистый кожаный саквояж.

— Пойдем.

Я мгновенно опустил плечи, ссутулив спину, и превратился в забитого, покорного мальчика при важном господине.

Зембицкий нервно дернул щекой и зашагал по расчищенной аллее. Семеня следом на почтительном расстоянии, я покорно тащил пузатый саквояж. Встречные сестры милосердия и больничные сторожа лишь торопливо кланялись доктору, в упор не замечая меня с поклажей.

Обогнув кирпичные фасады, мы свернули к мрачному строению на самом отшибе больничного двора. Стоило тяжелой двери скрипнуть, как в нос ударил резкий, вышибающий слезу дух формалина. Мертвецкая.

В тускло освещенной дежурке у чадящей печурки грелись трое. Желчный смотритель морга и два дюжих санитара с обветренными мордами.

Увидев доктора, троица нехотя поднялась с табуретов. Взгляд смотрителя скользнул по мне, но он тут же потерял интерес, зацепившись за фигуру врача.

— Значит так. — Голос Зембицкого зазвучал сухо и по-хозяйски жестко. — Быть наготове.

Он небрежно ткнул пальцем в мою сторону.

— Как только за вами прибежит мальчишка, берете носилки и немедленно идете за ним в арестантское отделение. Без лишних расспросов. Пациент тяжелый, холерный, возиться с ним некому. Заберете тело и доставите сюда. Все уяснили?

Смотритель хрипло кашлянул в кулак, пряча в бороде понимающую ухмылку человека, чей карман уже оттянут щедрой мздой. Санитары угрюмо закивали.

— Вот и славно, — процедил доктор.

Развернувшись на каблуках, он толкнул дверь. Я, выскользнув следом на морозный воздух, с облегчением выдохнул, прочищая легкие.

Покинув мертвецкую, мы зашагали к главному корпусу.

Тяжелые дубовые створки отсекли утренний мороз, швырнув нас прямо в густую, спертую духоту больнички. Коридоры встретили полумраком и какофонией чужих страданий. Со всех сторон неслись надрывный кашель, глухие стоны и шарканье подошв по истертому паркету. В ноздри ударил тошнотворный дух немытых тел, гноя и едкой карболки.

Доктор резко свернул в неприметный аппендикс коридора, толкнул обитую кожей дверь и, едва я шагнул внутрь, торопливо провернул ключ в замке.

Тесная препараторская дышала стылым холодом цинковых столов.

— Надевайте, — глухо бросил эскулап, кивнув на висящую на крючке санитарную робу.

Скинув пальто, я быстро натянул казенную хламиду. Жесткий, застиранный до серости холщовый балахон до одури вонял известью. Размер оказался богатырским — полы путались в ногах, а слишком длинные рукава пришлось спешно закатывать. Подхватив саквояж, я ссутулился, окончательно вживаясь в роль бессловесного прислужника.

Зембицкий нервно вытер испарину со лба белоснежным платком.

— Идем, — коротко рубанул в ответ.

Мы двинулись к больным. У тяжелой железной решетки, перегораживающей коридор, обнаружился пост. На шатком табурете, привалившись к облупленной штукатурке, клевал носом помятый городовой.

Услышав шаги, страж порядка встрепенулся, торопливо поправляя съехавшую фуражку.

— Жди здесь, — барственно рявкнул Зембицкий, оставляя меня у прутьев.

Покорно опустив голову, я уставился на грязные сапоги полицейского.

Доктор небрежно кивнул охраннику. Тот загремел связкой ключей, отпирая массивный замок, и пропустил врача в зловонное нутро коридора, а там и в палату.

Оставшись в коридоре, я принялся методично отсчитывать время. Секунды падали тяжело, неохотно. Раз. Два. Десять… Пятьдесят… Нервы натянулись в звенящую струну. Сто сорок. Сто восемьдесят.

Спустя ровно три долгих минуты створка скрипнула. Зембицкий вышел обратно в коридор. Лицо эскулапа превратилось в скорбную, постную маску. Вытащив из кармана платок, он с брезгливой миной тщательно обтер пальцы.

— Все, — тяжело вздохнул доктор, обращаясь к вытянувшемуся во фрунт городовому. — Отошел арестант. Перитонит а там и сердце не выдержало, батенька.

Служивый расплылся в искренней, неподдельной улыбке и размашисто перекрестился. Охранять полумертвого зэка в холерном бараке — сомнительная радость. Смерть арестанта избавляла его от лишней мороки и риска подхватить заразу.

Зембицкий достал из планшетки заранее заполненный скорбный лист и протянул стражу. Полицейский, даже не попытавшись заглянуть за решетку, с готовностью чиркнул по казенной бумаге, ставя кривую закорючку.

Формальности завершились.

Спрятав подписанный лист в кожаную планшетку, Зембицкий резко