1910-я параллель: Охотники на попаданцев - Игорь Валерьевич Осипов

этой забавной сценой. Парень сидел на корточках у открытого морозильного шкафа и вглядывался в содержимое, в то время как Маша резала овощи, звонко отстукивая кухонный ритм о деревянную разделочную доску.

— А что сразу блохородие? — отозвался Никитин, достав из рефрижератора небольшую колбаску, и сразу откусив от неё солидный кусок.

— А то, что ты завтрак Евгения Тимофеевича трескаешь.

— Тут этих закусок дохрена и больше. Он даже не узнает, — отмахнулся Никитин, дальше приступив к осмотру рефрижератора.

Вместо ответа, Маша прекратила резать морковь и начала тарабанить ногтями по столу, давя ехидную улыбку.

— Что? — повернулся к ней Сашка, почуяв подвох. А когда увидел, что девушка остриём ножа указала на дверь, то тяжело вздохнул и встал, изображая скорбную физиономию. Мол, я не виноват, колбаска сама напросилась.

— Я с этой… как её там… пенсии куплю такую же, — невнятно пробормотал он, рассматривая меня. Сначала хотелось разразиться благородным возмущением, но гнев куда-то улетучился, сменившись лёгким весельем. Поэтому я лишь покачал головой и приступил к небольшой нотации.

— Ты без году неделя, а уже ведёшь себя, как цыган на ярмарке. Здоровенный детина, а хуже ребёнка.

Никитин быстро глянул на Машу, ища поддержки, но та так и стояла, ехидно улыбаясь. Поняв, что помощи не будет, здоровяк постарался перевести тему в другое русло.

— А холодильник вы у какого попаданца переняли?

— Ни у какого. Он у нас уже лет двадцать как изобретён без всяких подсказок. Ладно, поехали, — сжалился я над своим новым подопечным. После потери прежнего отряда я не хотел лютовать в новом. И, по всей видимости, придётся специально строжиться, дабы не распустились. Наберу весь отряд и начну их учить тому, что сам знаю. Учить их, и учиться сам.

— Куда? — тут же оживился Сашка, сделав шаг вправо и поддев дверцу холодильника носком сапога.

— В городскую больницу. Там собеседование назначено с кандидатами…

* * *

Белая с чёрными пятнами корова печально протянула негромкое «м-м-му», глядя большим карим глазом на свою юную хозяйку. Девушка быстрым движением поправила серый платок и грязный передник, в котором ходила в стайку кормить многочисленную домашнюю живность и доить коров, и ласково провела ладонью по грубой шкуре коровы. Тонкие пальцы с обломанными от работы ногтями и грубыми мозолями на ладонях остановились у небольшой ранки, из которой сочилась кровь, и на которую пытались присесть назойливые мухи.

Небольшая керосиновая лампа освещала упрятанным в закопчённое стекло тусклым язычком пламени проконопаченные мхом бревенчатые стены и потолок сарайки, большое, выдолбленное из цельного бревна корыто, куда наливали воду для скотины, большой ворох чистого сена и сгреблённую в угол кучу навоза. Под ногами сновали, кудахтая на разный лад, пёстрые куры, а к корыту пристроились два небольших поросёнка. Пахло дерьмом, соломой и парным молоком. От коровы тянуло добрым теплом.

— Ну, Зорька, хорошая ты моя. Опять ободралась? — произнесла девушка, отгоняя кровожадных мух. — Горемычная, ты моя.

Юная хозяйка животины быстро посмотрела на щеголяющую щелями в досках дверь в сарайку, прислушиваясь к голосам во дворе, а потом сжала пальцами края раны и подалась вперёд так, что её губы остановились всего в пяди от кровоточащей шкуры. С губ слетел тихий шёпот древнего заговора, переданного ей по наследству бабкой, которую раньше все за глаза кликали ведьмой. Но бабка в ту зиму преставилась перед богом, а дар достался девушке, и она всячески скрывала это от остальных.

Ранка вспыхнула неярким рубиновым светом, а корова вздрогнула и дёрнула ногой.

— Тихо, тихо, моя хорошая, — снова заговорила хозяйка, — пощиплет и пройдёт.

Корова повела ухом, прислушиваясь к человеческой речи, словно силясь ее понять, а девушка провела пальцем по зажившей ране, подхватила лампу и направилась к выходу, подмигнув засевшему в углу овиннику. Дух скотного двора несколько раз быстро моргнул большими, как у совёнка, глазами и наклонил голову вбок. Он привык, что эта человеческая особа всегда наливала ему в крохотную грязную чеплашку немного молока. Привык, что только она может его видеть.

— Чё пялисся? — беззлобно спросила девушка, — Нету ничего.

Дух приподнялся на цыпочках, став похожим на глазастого бурундука, а потом быстро-быстро убежал в щель между половыми досками. Девушка с усмешкой проводила существо взглядом, а проходя мимо куриного насеста, согнала с того курицу.

— О, яйко есть.

Она схватила рыжее яйцо и отворила обутой в лапти ногой дверь. Стоило ей ступить за порог, где её встретил добродушным взглядом большой лохматый пёс, как по двору разнёсся громкий женский голос.

— Настька!

— Чё⁈ — отозвалась девушка, легонько стукнув верхушкой яйца о край двери, а потом припав к скорлупе губами, выпивая содержимое.

— Подь сюды! Я чё, орать должна⁈

— А ты и так орёшь! — ответила Настя, утерев ладонью рот.

— Подь сюды! — ещё громче заголосила женщина, хотя казалось, громче уже некуда.

— Иду!

Девушка быстро пересекла тщательно выметенное подворье, проскочив мимо большой поленницы дров, укрытой от дождя навесом, и ступила на нижнюю ступеньку широкого крыльца.

— Чё над-то? — разглядывая невысокую полненькую женщину, с круглым лицом и пухлыми губами. Женщина держала в руках охапку дров, отражаясь в окне с большими и оттого дорогими прямоугольниками хорошего стекла. Окно на ночь закрывали толстые резные ставни на железных петлях. Жили они в достатке, торгуя на рынке молоком, творогом, домашним сыром, яйцами и живой птицей, и потому могли себе позволить мастеров по дереву и дорогую заграничную краску.

— Отцу плохо. Оденься по-людски и домчись до аптеки в центре. Возьми капли от сердца и пиявок от дурной крови, — произнесла женщина с тяжёлой отдышкой, словно больная астмой.

— А чё, наловить их не судьба? Вон, речка за огородом. Там этих пиявок пруд пруди. Или целебные — белые и пушистые?

— Я те поглумлюсь! Отцу плохо, а она тут размышлять вздумала. Живо переоделась!

Настя вздохнула и пошла в терем, большой и богатый по мерилам окраины этого уездного города. К слову сказать, окраина от деревни почти ничем не отличалась. Все те же сельские дома, скотина да и весь быт. Разве что магазины были недалеко.

Уже на пороге Настя обернулась к матери.

— Можно, я Гнедыша в таратайку запрягу?

— Делай чё хошь, тока быстро! — тут же отозвалась женщина, закипая от злости. Она всегда была скора на это дело, особенно когда отцу плохело. А ему всегда