Немыслимое - Роман Смирнов

Лебедев вызвал грузчиков. Перетаскивали мешки на подводу — грузовик с кювета не вытащить, тягача нет, двигатель мёртв, радиатор пробит. Перетаскивали под обстрелом — немецкий миномёт кидал по одной, тот самый, из ложбинки, которого раньше накрывали канонерки, а теперь — некому. Каждая мина заставляла бросать мешок и падать. Сто двадцать мешков. Четыре часа. Два грузчика ранены осколками, легко, остались в строю.

Шофёра похоронили на обочине. Фамилия — Касьянов, рядовой, из автобата. Лебедев не знал его, никогда не видел живым. Видел мёртвым, лицом вниз, с монтировкой в руке. Может, хотел починить что-то. Может, хотел вытащить ключ зажигания, чтобы немцы не завели. Может, просто полз, потому что лежать на месте значило замёрзнуть, а ползти — значило двигаться, а двигаться — значило жить.

Касьянов не дожил. Мука дожила. Сто двадцать мешков уехали на подводе в город, и кто-то в пекарне перемолол эту муку в хлеб, и кто-то получил свои четыреста граммов, и не знал, что мешок, из которого смололи его порцию, четыре часа лежал на мокрой дороге рядом с человеком, который умер, чтобы мешок доехал.

Это было неделю назад. Сегодня прошли все пять. Лебедев слышал каждый, по звуку — первый тише, последний громче, потому что шофёры на последних километрах прибавляли газ, выходя из зоны обстрела.

Пять из пяти. Он отметил в блокноте: палочка, пятая за пять дней подряд. До этого — три дня по четыре. Неделей раньше — пять, четыре, пять, пять, три. Тройка означала: два грузовика не дошли, один сгорел от прямого попадания, второй увяз в воронке и шофёр бросил машину и ушёл пешком. Лебедев вёл эту статистику с сентября и знал каждую цифру, как Модин знал толщину льда по участкам.

Ночь стояла холодная, первая по-настоящему холодная ночь этой осени. Минус три, может, четыре. Лужа у входа в блиндаж схватилась ледком, тонким, ломким, и Лебедев наступил на него, и лёд хрустнул, и он подумал: на Ладоге сейчас то же самое. Лёд нарастает, сантиметр за сантиметром. Где-то на берегу человек с линейкой каждое утро бурит лунку и замеряет. И когда намеряет двадцать сантиметров — пойдут подводы. А когда тридцать — грузовики. И тогда эти пять машин, ползущих ночью через коридор, перестанут быть единственной ниткой, и город вздохнёт, и норма, может быть, поднимется до пятисот, и кусок хлеба на ладони станет тяжелее, и тело наконец перестанет считать.

Но это потом. Сейчас — пять грузовиков каждую ночь, и коридор четыре с половиной километра, и его батальон, его и Сазонова, стоит на этих четырёх с половиной и не уходит.

Он вернулся в блиндаж. Лёг на нары, не раздеваясь. Сапоги снял, портянки мокрые, нужно сушить, но сушить негде, печка чадит, и он повесил портянки на гвоздь над нарами, и они висели, и пахли, и к утру будут чуть суше, не сухие, но чуть суше, и этого хватит.

Закрыл глаза. За стеной, далеко на юге, стукнула мина. Одна. Не по нему — левее, по второму батальону. Привычный звук, как тиканье часов. Через четыре часа рассвет, и Соловьёв на Ладоге пойдёт мерить лёд, и Модин будет ждать его на берегу, и шуга будет шуршать о сваи причалов, и всё это — лёд, шуга, мина, портянки — будет длиться ещё семнадцать дней, или двадцать, или двадцать пять, и каждый из этих дней будет одинаковым, и в этом одинаковом — спасение, потому что одинаковый день значит: стоим. Уснул. Портянки качались на гвозде.

Глава 7

Калинин

Генерал-полковник Герман Гот получил приказ на операцию «Тайфун» второго октября, в штабе группы армий «Центр», из рук фон Бока. Приказ был короткий — Бок не любил длинных — и содержал одну мысль, сформулированную так, будто её высекли в камне: «3-я танковая группа наносит удар через Ржев на Калинин с задачей выйти на подступы к Москве с северо-запада и перерезать сообщения противника по линии Ленинград — Москва.»

С северо-запада. Не с запада, как планировали в июле, когда Смоленск казался трамплином и Москва — прыжком. Смоленск оказался стеной. Три месяца 47-й корпус стоял на Днепре и не продвинулся на километр. Доты, которых не должно было быть. Артиллерия, неподавляемая. Партизаны, жгущие тылы. Гудериан, который в прежних планах составлял южную клешню охвата, увяз под Смоленском так же, как Нойман, и повернуть его на юг, на Киев, как это было предусмотрено запасным вариантом, не представлялось возможным — кто будет держать Днепр, если уйдёт танковая группа?

Значит, обходить. Единственное направление — через Ржев, через Калинин, через лесную и болотистую местность, которую штаб оценивал как «проходимую с ограничениями». Ограничения означали: одна дорога, грунтовая, размокшая, по которой танковая колонна растянется на сорок километров и будет ползти со скоростью пешехода. Но других дорог не было, и других направлений не было, и «Тайфун» должен был состояться, потому что Гитлер требовал Москву до зимы, а зима приближалась с неотвратимостью, с которой приближается поезд к стоящему на путях.

Гот не возражал. Профессионалы не путают согласие с подчинением. Он видел на карте то же, что видел Бок, что видел Гальдер, что видел каждый грамотный офицер в штабе: северо-западное направление было единственным, где русские ещё не успели построить свои проклятые бетонные укрепления. Линия обороны, которую русские называли Вяземской, тянулась с запада на восток, прикрывая Москву от удара со Смоленска. Калининское направление — севернее, в обход. Там, по данным разведки, стояли второочередные дивизии, ополченцы, недостроенные позиции. Прорыв возможен.

Третьего октября 3-я танковая группа пошла вперёд.

Первый день подтвердил расчёты. 6-я танковая дивизия, головная, прошла двадцать километров от исходных позиций и заняла Ржев к вечеру. Сопротивление минимальное: два стрелковых батальона, окопавшиеся на подступах, дрались три часа и отошли, оставив позиции. Потери — семнадцать убитых, сорок раненых. По меркам Восточного фронта — ничто.

Ржев. Городок на Волге, маленький, деревянный, с колокольней, которую было видно за десять километров. Гот въехал в город вечером, в штабном «хорьхе», по мосту через Волгу, который русские не успели взорвать. Не успели или не захотели — он не знал. Мост стоял целый, и по нему шли танки, и Волга, узкая здесь, в верхнем течении, текла под мостом, тёмная, быстрая, равнодушная.

Волга. Гот стоял на мосту и думал о том, что это первый раз, когда немецкие танки стоят на берегу этой реки. Волга —