Крутящий момент - Наиль Эдуардович Выборнов

— Хэтчбек? — спросил я.

— Sí, сеньор.

— Понятно. Как думаете, Матео мог угнать машину? Может быть, у него в последние месяцы появились какие-то странные контакты? Друзья с татуировками?

— Нет, сеньор, — она уверенно замотала головой. — Матео не был бандитом. Он был автомехаником. Все время проводил с машинами, что-то там улучшал. Единственные его странные друзья — это те, с которыми они этим занимались, а потом носились на этих машинах по городу. Я говорила ему, что это опасно, что он может снова попасть в аварию, но он не слушал. Говорил, что скорость — это его жизнь. А оказалось, что скорость — это его смерть…

На глазах женщины вновь выступили слезы, она всхлипнула.

А я крепко задумался. Значит, все же уличные гонки, а не схема с угонами? А свою машину он продал, потому что из хэтчбека от «Форд» полноценную тачку для стритрейсинга сделать было проблематично? Из-за ограниченного размера подкапотного пространства, скорее всего. В мой «Шеветт», например, тоже не влез бы монструозный движок из того разбитого «Плимута».

Это объясняло все, кроме одного — зачем такой риск? Никогда не поверю, что можно пойти на такое просто ради победы в уличных гонках и уважения от таких же гонщиков-полудурков. За респекты машины не угоняют. Значит, должны фигурировать деньги. Но откуда им взяться в заездах бедных латиносов, которые даже машину себе нормальную купить не могут? Непонятно.

— А что это за друзья, с которыми он гонялся? Можете дать их контакты или хотя бы имена? — продолжил я собирать данные.

Женщина шмыгнула носом и ответила:

— Нет, сеньор, он никогда не приводил их в дом. Я всегда говорила: «Мати, пригласи своих друзей на ужин, я приготовлю вам твою любимую кесадилью». Но он всегда отказывался — все спешил куда-то, а может, стеснялся нас… — женщина горько покачала головой.

Спрашивать у нее о машинах никакого смысла не было, все равно она мне кроме цвета ничего сказать не сможет. Но нужно попытаться вызнать хоть что-то, получить хоть какую-то зацепку.

— В последние полтора месяца в поведении Матео что-то изменилось? — спросил я. — Может, он стал более скрытным, или стал пропадать по ночам?

— Сеньор, он всегда пропадал по ночам в своей мастерской. Днем чинил машины клиентов, а ночью — свою и своих друзей. Он все пытался сделать их быстрее… — она внезапно осеклась. — Хотя было кое-что. В последнюю неделю он был возбужден.

— Возбужден? — переспросил я.

— Sí. Он чего-то ждал и несколько раз говорил, что скоро все изменится, и у него появятся деньги. Говорил, что теперь его страсть будет обеспечивать нашу семью. Но ничего конкретного не рассказывал. Я думала, его повысят в мастерской… — она вновь всхлипнула.

Так, а вот и деньги. Непонятно только, откуда. Собирался продать «Барракуду»? Или нашел место, где можно заработать, гоняясь на ней? Если речь шла про «его страсть», то скорее второе. Хотя под «страстью» он мог подразумевать и тюнинг.

— Миссис Флорес, вы знаете адрес мастерской, в которой работал Матео?

Даже если она ничего не видела, то в мастерской я, вполне вероятно, смогу встретить его подельников. Где-то же он должен был ковыряться в «Плимуте». Если мать эту машину не видела, остается или мастерская, или какой-то секретный гараж.

— Точный адрес не знаю, но он говорил, что она где-то на Тери-авеню.

Я сделал пометку в блокноте. Названия этой улицы Соко не помнил, поэтому мне оставалась надеяться, что она не слишком длинная, и на ней не десятки мастерских.

— Миссис Флорес, — продолжил я, надеясь узнать еще что-то полезное. — Вы говорите, Матео участвовал в гонках со своими друзьями? Можете рассказать об этом еще что-то?

— Нет, сеньор, — она посмотрела на меня. — Мати не рассказывал мне подробностей. Я никогда не одобряла его увлечение и не раз пыталась запретить ему так рисковать, поэтому он все скрывал от меня. Но я знала, что он продолжает заниматься этим. Видела его друзей на громких машинах, смотрела, как он все выходные проводил под капотом. Когда он продал машину, я вздохнула с облегчением — подумала, что он вырос из этого увлечения, что больше не будет так рисковать…

В ее глазах снова появились слезы, она вытерла их платком, который как-то незаметно появился у нее в руках.

— Знаете, сеньор, он ведь уже попадал в аварию полтора года назад. Приехал весь в крови, с разбитым лбом. Все причитал: «Радиатор! Где же я возьму новый радиатор⁈» — она покачала головой. — Потом два месяца ремонтировал свой «Форд», менял что-то там, ровнял, красил. Я думала, это станет для него уроком. А он сказал только, что теперь ему нужны тормоза получше.

Она горько улыбнулась.

— Он был таким упертым, никогда меня не слушал, — она провела рукой по головам дочерей, которые уже затихли на ее коленях. — Я не смогла убедить его отказаться от этих глупых гонок. Наверное, я была плохой матерью…

Мне вдруг до зубовного скрежета захотелось утешить эту несчастную женщину. Однако я никогда не был в этом силен, поэтому сказал первое, что пришло в голову:

— Вы не были плохой матерью, миссис Флорес. Вы просто были матерью мальчика. И ничего не могли с этим сделать.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза долгим взглядом.

— Наверное, вы правы, сеньор детектив, — морщины, глубоко прорезавшие ее лицо, чуть разгладились. — Спасибо.

Она помолчала несколько секунд, потом спросила:

— От меня что-то еще нужно? Потому что если нет… — она посмотрела на уткнувшихся в ее колени дочерей, а я понял, что не смею больше терзать и без того убитую горем семью своими вопросами. Я узнал если не все, то практически все, что могла мне рассказать эта несчастная женщина.

— Нет, миссис Флорес, больше ничего. Спасибо вам большое, вы очень помогли. Еще раз примите мои искренние соболезнования.

Она молча кивнула, а я поднялся с дивана.

— Не вставайте, я закрою за собой дверь, — сказал я и пошел к выходу.

Шагнул на улицу, аккуратно прикрыл деревянную дверь, пошел по дорожке в сторону машины. Обернулся, еще раз посмотрел на дом. Мне показалось, что он даже выглядеть стал иначе, чем полчаса назад — до того, как в него вошел я. Как-то мрачнее, что ли. Потому что теперь в нем на долгие месяцы поселилась скорбь.

Понятно, что все это было лишь игрой воображения, вызванной моим препоганейшим настроением. Я был ни в чем не виноват, я вообще не имел