Бабник: Назад в СССР 2 - Роман Фабров

Я тихо открыл входную дверь. В прихожей, под жёлтым светом слабой лампочки, на табурете сидел отец. Он методично постукивал пальцами по колену. Из кухни доносился негромкий плач матери и успокаивающее бормотание бабушки.

— Явился, — с облегчением произнёс отец, глядя на мои запылённые туфли.

— Время видел, Алексей? Мы с матерью полгорода оббегали, у Мишки мать чуть с ума не сошла — он-то дома уже два часа как, а тебя всё нет. Где болтался?

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы от меня не слишком пахло Танькиными сигаретами, и решил рассказать версию, которая была бы максимально похожа на правду, но при этом выглядела бы благородно.

— Бать, ну прости… — я виновато опустил голову. — Провожал девушку с танцев. Она живёт на другом конце района, в новых пятиэтажках. Шли медленно, болтали. А потом она… ну, пригласила чаю попить. У неё мать в ночную смену ушла, ей одной скучно было. Пока чайник закипел, пока поговорили — я на часы глянул, а там уже почти полночь. Бежал всю дорогу, честное слово.

Отец нахмурился ещё сильнее, вглядываясь в моё лицо. В его глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — наверное, он и сам в молодости не раз «чаёвничал» допоздна.

— Чай, значит, пили? — переспросил отец, и в его голосе прорезалась опасная ироничная нотка. — Что-то долго у вас чайник закипал, — ухмыльнулся он, покачивая головой. — Мать вся испереживалась. Хорошо, что завтра ей на работу не надо рано вставать. Мог бы хоть позвонить, чтобы мы не нервничали, — строго добавил он, сверля меня взглядом. — Ты это понимаешь?

Я опустил глаза, чувствуя, как краска приливает к щекам.

— Понимаю, — тихо ответил я, стараясь говорить уверенно. — Больше такого не повторится, бать, честное слово. Но я не мог оставить там девушку одну — тем более у ДК шпана из «Заречья» тёрлась.

При упоминании «Заречья» выражение лица отца изменилось. Он тяжело поднялся с табуретки, подошёл ко мне и, глядя прямо в глаза, крепко сжал моё плечо.

— Ладно, герой-любовник… — уже без злобы, скорее добродушно проворчал отец, покачивая головой. — Марш умываться и спать! Мать я сам успокою. Но чтобы это был первый и последний раз! В понедельник тебе пятнадцать стукнет — вроде взрослый уже, а ведешь себя как мальчишка безответственный. Пора бы уже головой думать.

Он в сердцах ещё раз крякнул, махнул рукой и направился на кухню, где за дверью ждали новостей мама с бабушкой. Я быстро шмыгнул в ванную, чувствуя, как гора свалилась с плеч. «Сработало!» — пронеслось в голове, пока я защёлкивал шпингалет.

Воскресное утро встретило меня бодрящим холодком. Я вошёл на стадион, когда солнце ещё только-только зацепилось за верхушки окрестных девятиэтажек. Тело работало как часы — я бежал по гаревой дорожке, почти не чувствуя усталости. На турнике выдал серию из тридцати подтягиваний, легко, без рывков, ощущая, как под кожей тугими жгутами перекатываются мышцы. После душа и плотного завтрака я решил, что пора пройтись по друзьям и позвать их на свой день рождения. Завтра мне пятнадцать — пусть маленький, но юбилей. Мой первый настоящий юбилей!

Первым делом заглянул к Мишке. Тот встретил меня в семейных трусах и с учебником физики, вид имел помятый, но, услышав про завтрашние посиделки, засиял, как начищенный юбилейный рубль. А вот с Ленкой всё было сложнее.

Я позвонил в её дверь, чувствуя, как внутри шелохнулось нехорошее предчувствие. Она открыла не сразу. Вышла на порог в домашнем халатике, волосы перехвачены простой резинкой, а глаза чуть припухшие.

— Привет, Лен, — я замялся, стараясь не смотреть на её надутые губки. — Я это… зашёл позвать. Завтра у меня днюха — пятнадцать исполняется. Бабушка пирог затеяла, Мишка будет. Придёшь?

Ленка молчала, разглядывая кончики своих тапочек. Внутри неё клокотала обида за то, что вчера я ушёл провожать Таньку Коровкину. В её душе разгоралась настоящая борьба: с одной стороны — жгучая ревность и осознание того, что я повзрослел раньше неё, а с другой — извечное «и хочется, и колется, и мамка не велит».

Она остро чувствовала, что пока не готова начать взрослую жизнь, и из-за этого жутко злилась на распутную Таньку и меня. Эта детская беспомощность раздражала её больше всего, даже заставляя злиться на саму себя и на ту ситуацию, в которой она оказалась сейчас.

— Приду, — наконец тихо обронила она, не поднимая глаз. — Куда я денусь. Только не надейся, Гаранин, что я всё забуду.

Она быстро захлопнула дверь прямо перед моим носом, даже не попрощавшись. А я остался стоять на лестничной клетке, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат её цветочных духов. «Похоже, завтрашний праздник обещает стать настоящим испытанием для моих нервов», — подумал я и, тяжело вздохнув, побежал вниз по лестнице.

Утро понедельника встретило нас с Мишкой хмурым небом и противным мелким дождём. Мы топали в школу, перепрыгивая лужи и пиная консервную банку, которая звенела на весь квартал. Мишка что-то увлечённо бубнил про новую схему радиоприёмника из журнала «Радио», а я шагал рядом, понимая, что с сегодняшнего дня я неофициально — практически рабочий человек.

Уроки пролетали один за другим, словно заезженная киноплёнка. Математика, химия, география — всё, что давали нам учителя, впитывалось в мою голову мгновенно, не доставляя мне никаких неприятных ощущений.

А вот на переменах в школьных коридорах сегодня разыгрывался настоящий немой спектакль. Ленка Лосева, завидев меня, тут же утыкалась в учебник или начинала оживлённо обсуждать что-то с подругами, боясь даже мельком встретиться со мной взглядом. Обида в ней боролась с любопытством, но девичья гордость пока побеждала.

А Танька со своей страшной подружкой и вовсе прошла мимо, демонстративно задрав подбородок, и даже не взглянула в мою сторону. Словно и не было между нами ничего, и не она шептала мне на ухо про свою любовь, извиваясь под моим сильным телом. Женские хитрости, ясное дело. Желает, чтобы я мучился, гадал, бегал за ней.

Но страдал ли я? Совсем нет. Внутри было странное, холодное спокойствие. Все эти школьные интриги казались мне теперь какими-то мелкими, детскими играми. Все мои мысли были сейчас там, на станции, где вечно мимо пролетали тепловозы. Денег у родителей просить не хотелось — отец и так вкалывал на заводе от звонка до звонка, а мать каждую копейку на книжку откладывала. Чтобы чувствовать себя по-настоящему свободным, нужно было иметь свой рубль в кармане. Тот, что пахнет потом и тяжёлой работой.

До конца последнего урока оставалось всего ничего, но я уже мысленно переодевался. Сразу после звонка рванул