Рассвет - Константин Верстуков

Сейчас меня поражает то, что успел я сказать ему, о чём успел спросить. Хичкимсэ бредил, и не думаю, что полностью понимал слова мои. Он был солдатом чужого мира, чужих правил и законов. Захватчик, подобно тем, что три тысячи лет назад вторглись в нашу галактику, что истребили нам подобных. Он жил руки об руки с теми, кто атаковал союзников Императора Основателя, кто спровоцировал нас к началу этой войны. Даже говоря в полном здравии и на одном языке, мы бы не поняли друг друга. Впрочем, и с Рершером, и с кем-либо ещё, полного понимания мне было не достичь. Хотел бы я знать, возможно ли понять хоть кого-то в этой Вселенной? Смогут ли те, кому дойдут послания мои, понять, о чём думал я?

Желания мои и попытки привели к одному: всё завершилось. Сам я боялся поведать Рершеру о Фронтовой дуге, о правилах мира, в котором мы живём, об истории города Лацифинь. Каждая планета в Империи ограничена порядками своими и скованна ими, и любой житель её способен лишь отдавать свой долг. Для имперцев моего статуса это смешно, но многие, особенно на колониях, не знают даже ориентации своей системы. Да что уж говорить, я сам уж не уверен в знаниях своих.

Сколько же сеньрин нынче в галактике, ещё ли тридцать шесть? Быть может, за год их стало меньше или больше. Быть может, какую из них захватил враг. А ведь каждая сеньрина — гигантский регион, в каждой из них миллионы звёзд, планет в них и того больше. Крупнее сеньрин может быть лишь сама Империя. И всё же, многим имперцам неведомы их названия, расположение и даже то, какие регионы касаются Фронтовой дуги.

Как же мы слепы. Все мы.

Нелепостью уж кажется мне то, что Хичкимсэ об этом знал. Ему было ведомо, в какой части галактики он оказался и как далеко от центральных миров находился. В сеньрине Римсиф его войскам уже тысячи лет как искать было нечего, лишь разрушать наши города, убивая всех вокруг и прорываясь дальше, вглубь, на другой край галактики, к столице. Простой солдат и тот мог думать о подобном, просчитывать ход союзников своих. Гражданским же, что живут день ото дня лишь долгом и не стоит думать о таком. В незнании их благо.

Представить не могу, что чувствовал Рершер, когда говорил в последний раз со своим «пленником». Сознание Хичкимсэ затуманилось ещё до второго землетрясения, а после — от солдата осталась лишь оболочка да куски памяти, сумевшие кольнуть даже меня.

Мой старый друг, столкнулся ты с той истиной, что я таил, её тебе открыл безумец. Едва ли там осталось что-то от воина, от семиолоида вражьей стороны. Ты видел лишь тело, что издавало звуки умирающего разума, слышал волю, несомую из прошлого, а не из рассудка.

Но большего я предложить не смел. Я дал Рершеру помощь, дал шанс уйти.

После тех толчков, что город размозжили в прах, мне встретился уникальный пациент. Он корректировал скважины, о которых подобало молчать, по которым наш мир соединялся с верхним. Такие быстро заделывались, дабы сохранять фильтрованный воздух в городских глубинах. Токсичные испарения поверхности всегда были врагами столь же страшными, сколь и армия Сашфириш с одним из Трёх во главе. Так говорили нам, и тем нас сдерживали здесь.

Тот низкорослый человек, горбатый, кашляющий, хилый — помню его как сейчас. В отплату за спасение жизни его помимо денег он предложил помочь чем-либо. Удивительно, что просьба моя о личном доступе к новым скважинам, появившимся минувшей катастрофой, не вызвала в нём изумлений. Похоже, не полагал он, что аристократ решится на безумство.

Я получил шанс подобраться к путям, что вели к вершине мира. И конечно, доступ этот передал ему.

Рершер — мой давний, первый друг мой. Возможно, именно потому я столь сильно желал помочь ему. Потому вновь нарушил клятву, сделав выбор между двумя жизнями. Я пренебрёг Хичкимсэ. Сейчас, думаю, его можно было спасти, но жизнь его угрожала бы и мне и тем, кто втянут был в прошедшее. Ему оставалось только умирать от полученных ран, отдав всё, на что он был способен. Сказав то, что знал. И я надеюсь, что слова его в последние дни жизни, какими бы пустыми не сделались, были честны. Что они смогли помочь другу моему, открыли путь для Рершера со Звеифель. Если им мог помочь хоть кто-то во Вселенной.

Всю жизнь Рершера пытались спасти от самого себя. Я — доктор, и долг мой, как и предков моих — спасать других, пусть истинна моя и оказалась ложной. И я делал всё, что в силах было для друга моего. Продвигал вперёд. Не думаю, что мог защитить тех двоих от грёз их, но пытался уберечь от чего-то иного. От того, чего сам ещё не понимаю до конца.

Глава VII

Полтысячелетия тому назад, в 2437 году, на одну из планет Империи Ниривин сбросили бомбу, подобную которой прежде не знали две галактики. Она вспыхнула внезапно, резко. Никто не знал в тот день, как быть, когда придёт удар: кто-то бежал, кто-то прятался, кто-то прощался с близкими, а кто-то молча принимал свой рок. И все остались на испепелённом поле. Стоило белому свету исчезнуть, как новые вспышки пронеслись над головами имперцев, заполняя небо огненными всполохами. Они расползались до горизонта, пожирая и сминая всё вокруг: воду и горы, дороги и города, технику и армии. И лишь возраставший грохот взрыва разносился по целому материку.

Технология рейтонных двигателей, запрещённая в Ниривин за много десятилетий до того случая, попала в руки Империи Сашфириш вместе с бежавшими туда семиолоидами. И рейтонные частицы, уже тогда известные своей разрушительной силой, местные учёные использовали единственно верным путём — они создали страшнейшее оружие, которое видела Вселенная после планетарных разрушителей.

С появления этого оружия минули сотни лет, рейтонные бомбы успели рухнуть на миры фронта, на средние, центральные планеты. Их свет озарял как солдат, так и гражданских, он предвещал конец для Ниривин и сейчас именно он стоял перед глазами Рершера.

— Зачем ты всё это рассказал?

Хичкимсэ лежал перед ним. Глаза его потемнели и закатились, из открытого рта по комнате расходился мерзкий запах, так что сидеть, не прикрывая нос, было просто невозможно.

— Солдат, почему? Что ты хотел…

— Знаешь, почему в Ниривин над гербом одна дуга, а у нас — две? — он пролежал