Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Ты бард, что ли? А я думаю, откуда столько песен знаешь? Десятка три уже мне накидал. Не все, конечно, сгодятся. Кто тут будет петь «Я играю на гармошке» или «Мурку»?

— Я вообще армянских больше знаю, — насупился Тимоха.

— Тормози! Тпру! — заорал я.

— Чё не так? — заволновался певец.

— Вон, — показываю на вывеску салона музыкальных инструментов с надписью «Музыкальные инструменты и ноты».

Дверь в заведение тяжеленная, дубовая. И зачем такую ставить в магазине… пардон, в салоне? Чтобы какой-нибудь дохлый скрипач внутрь не пробрался? Или чтобы покупатель ещё на входе доказал серьёзность своих намерений?

У нас намерения были серьёзные. Я навалился плечом, и дверь нехотя поддалась.

Захожу первым, Тимоха — следом.

— Ай! — взвыл певец, получив дубовым аргументом по стратегически важному месту.

Из полумрака на нас смотрел усатый мастер — он же, по всей видимости, и продавец. Почему мастер? Так это не просто салон, а ещё и мастерская. В глубине виднелся массивный стол, на нём стружки, инструменты и гитара с треснувшей декой, над которой велась хирургическая операция. Пахло лаком и свежим деревом.

Мастер окинул нас внимательным взглядом.

— Чего изволите, сударь? — произнёс он негромко.

У окна стояло фортепиано — выставлено так, чтобы любой посетитель мог «попробовать звук». Рядом — стул, на котором уже устроился молодой дворянин, аккуратно, почти благоговейно перелистывающий ноты. На стоявшем рядом большом столе ноты лежали вперемешку со струнами.

Ассортимент, надо признать, впечатлял. По стенам — мандолины, арфы, скрипки, виолончели, духовые инструменты. Одних семиструнок я насчитал дюжины две, не меньше.

И она…

Тимоха увидел её раньше меня. Изящная, с узким грифом, светлой декой и тонким орнаментом по розетке. Гитара висела чуть в стороне от прочих — вещь не для простых офицеров, а для «знатока».

Почём заломят, интересно?

— Сколько эта? — спрашиваю у мастера, кивая на единственную шестиструнку.

— Сорок рублей, сударь. Недавно из Вены товар прибыл. От нового мастера, но звук самолично проверял — отменный.

Уф… и всего-то?

Я уже почти облегчённо выдохнул, как скотина-мастер невозмутимо добавил:

— Серебром.

«Дорого», — решил я в первый момент, но, глянув на застывшего Тимоху, который тоже понял, что это слишком много для баловства… передумал. Себя-то я частенько балую, а его — нет. А он не виноват, что в крепостного попал.

— Попробуй давай, — буркнул я слуге и, уже громче, для продавца добавил: — Не извольте беспокоиться, умеет он. А в случае чего — заплачу.

С этими словами вытаскиваю остатки денег за выкуп старосты и демонстративно кладу на ноты сто сорок рубликов ассигнациями.

— Тяжела больно, стоя трудно играть, — заметил Тимоха, взяв гитару, и, увидев стул, уселся на него.

Аккуратно перебрал струны, попробовал звучание, но под бдительным взглядом мастера ничего менять в настройке не решился.

И вдруг — вполне прилично, даже уверенно — заиграл. Не виртуозно, конечно, но для первого захода неожиданно достойно.

Я уже собрался было похвалить ару, как тот дурным голосом заголосил:

— Не уходи, побудь со мною,

Здесь так отрадно, так светло…

— Слышь ты, скотина певучая, — процедил я, — голоса у тебя нет. Просто играй!

Тимоха обиженно замолк и перешёл к другой мелодии. Пальцы его всё увереннее перебирали струны.

Молодой дворянин у фортепьяно оторвался от нот и повернул голову.

— А неплохо… для холопа, — произнёс он. — Нет, играет дурно, видно, перерыв был большой. Но музыка красивая. И играет правильно — двумя руками одновременно работает.

— А что за песня? — спросил я у Тимохи, уже внутренне решив, что инструмент мы берём.

— «Девушка с гор», — коротко ответил ара, не отрываясь от гитары.

Я понимающе кивнул, хотя название мне ровным счётом ни о чём не говорило.

— А эта? — спросил я, когда он перешёл к следующей мелодии.

— «Келе, келе», — выдал он ещё одно загадочное название.

Я повернулся к мастеру.

— Возьму. За сто тридцать, — произнёс я деловым тоном. — Вишь, тяжела она для моего музыканта.

Сошлись на ста тридцати пяти. А на пятёрку взяли струны, ноты и футляр — солидный, с латунными защёлками.

— Думал, не раскошелишься, — буркнул Тимоха, когда мы уже въехали во двор.

— Жалко стало тебя, засранца. Видел, какими глазами ты на неё смотрел, — отмахнулся я.

Дома ждал обед, но я был сыт. Велел лишь на кухне накормить кучера: в гостях его, оказывается, даже не «остограммили».

Иду к себе в комнату, аккуратно раскладываю сюртук, перчатки и прочее — завтра надо быть безупречным. Едва успел стянуть сапоги, как со двора раздались первые осторожные переборы струн: Тимоха, выходит, даже обедать не стал. Ну и дела!

Вечером после бани ко мне приехала сестрица. Распаренный и пребывающий в благодушном настроении, гнать её я не стал.

— Хорошо у тебя тут… богато, — оглядела комнату Полина.

— Да ничего особенного. Вот у Полозкова был я утром… там домина так домина. А знаешь ли ты, что он мне сродник в седьмом колене?

— Да неужто⁈ — удивилась она. — Не ведала. Только говоришь ты неправильно.

— А как надо?

— Это ты ему сродник в седьмом колене, а не он тебе, — с лёгкой назидательностью заметила Полина. — Родство от себя считают. А как же так вышло?

— По маме, — пояснил я. — Ты тут ни при чём. Троюродная сестра она ему…

— Ах вот как… — протянула сестра. — А отчего же…

— Сироткой она рано осталась. Не захотела приживалкой жить у богатых родственников. Да и у папы, слава Богу, Голозадовка имелась — взял её без приданого.

— Удивил… Так тебя потому и на коронацию пригласили? Хотя… Полозковы — те да, старая московская знать… а ты всё ж не самый близкий родственник.

— Стоп. А ты откуда знаешь про приглашение? — уставился я на неё.

Если моя Лизавета стучит — выгоню без жалости. Хоть я и не делал из этого тайны, даже, наоборот, похвалялся. Но до Полины-то как новость дошла?

— Да уже, почитай, все твои соседи о том ведают. Я нынче в лавку, тут неподалёку, заходила — там и слыхала, — ответила Полина, тем меня и успокоив.

— Думаю, за стихи позвали… да и на приём к императору завтра вечером попаду — Полозков