Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

Полозков, который вопреки моим ожиданиям трезв, как стёклышко, встречает меня в гостиной. Окидывает мой парадный пиджак, задерживается на Козловском перстне и неодобрительно хмыкает — слишком уж скромен наряд для человека, которому завтра с ним на коронацию идти.

— Рад, рад… Обед как раз поспел! Хоть не один нынче трапезничать буду. Клотильда! Проводи господина в столовую, я сейчас — захвачу кое-что из кабинета.

И скрылся, не дожидаясь моего согласия.

— Je vous en prie, monsieur… aujourd’hui nous avons de la soupe de poisson, — шкворчит Клотильда, делая реверанс, отчего перья на её чепце чуть взлетают.

Насколько я понял, смысл фразы прост: «Прошу вас, сударь, сегодня к обеду уха».

Проверяют, черти, насколько я французский разумею, что ли?

Я-то, признаться, никак. А вот Лешенька, чьё тело я нынче занимаю, в гимназии Костромской был первым учеником по этому предмету. Французов после войны и в провинции хватало.

— L’Assomption est passée; je puis donc goûter aussi bien le poisson que la viande. Dites-moi, votre cuisinier est-il d’un véritable talent? J’étais dernièrement chez le traiteur Yar; monsieur Tranquille Yar voulut nous faire prendre du bœuf pour de la tortue. Comme si nous ignorions ici le véritable goût de la tortue, — жалуюсь я, с самым невинным видом.

На нашем могучем это звучит примерно так: «Успенский пост закончился, так что я могу и рыбу, и мясо вкусить. А хорош ли ваш повар? А то был недавно в трактире Яра — так там господин Транквиль Яр пытался за черепаху говядину выдать. Будто мы тут черепах не пробовали».

Клотильда даже остановилась на миг по пути в столовую, и в глазах её мелькнуло удивление. Но она быстро овладела собой и продолжила дальше щебетать на своём.

Я отвечал, отпускал комплименты, острил, хвастался. Думаю, экзамен сдал на отлично!

Через некоторое время в столовую входит хозяин — в руках журналы и газеты.

— Что же ты, Лёша, поскромничал, что такие стихи пишешь… про амуры разные да про Бородино. А вот это вот…

И он, не заглядывая в периодику, зачитывает по памяти:

Я вас любил: любовь ещё, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

…

Ну да. Этот стих близок к его нынешнему душевному состоянию и зашёл, похоже, не хуже «Бородино».

А каков Полозков! И стихи мои нашёл, и даже выучил. Как узнал-то про них?

— Я у твоих друзей поспрашивал, уж не взыщи. Хотел удостовериться, тот ли ты самый Голозадов, за кого себя выдаешь. Длинный который и худой студентик сказал — ты поэт и новая знаменитость! Мол, за стихи тебя и пригласили на коронацию.

— Благословский, — понимающе кивнул я. — Может, и за стихи. В мои годы, да не служа, трудно выделиться чем-то иным. Впрочем, стихи занятием постыдным я не считаю.

— Что ты! Теперь это модно. А у тебя ещё и душевно входит.

— А я ведь, Александр Владимирович, к вам не с пустыми руками. Подарок у меня имеется.

Достаю листок бумаги с нетленными, надеюсь, строчками.

— Вам первому прочту. В вашем теперешнем положении, думаю, будет в самый раз.

Я не унижусь пред тобою;

Ни твой привет, ни твой укор

Не властны над моей душою.

Знай: мы чужие с этих пор.

Эти строки, вроде как Лермонтова, вспомнил лично я, не Тимоха. Его я даже не известил об этом.

Жаль, короткое оно и прилепить не к чему, потому пусть и прозвучит здесь впервые. Хотя, может, там дальше ещё что-то было… но вытянуть из памяти продолжение не в моих силах. Тем не менее, уже решил, что Тимохе скажу — мол, сам придумал! Поверит аль нет?

Лермонтова, как и Пушкина, в нынешнем времени я прочел всего, из того что опубликовано — не хочется попасться на плагиате, так что в «своём» авторстве уверен!

Александр Владимирович, услышав стих, задумался. Мы уже успели сесть за стол, который медленно, но верно начал обрастать блюдами, а хозяин всё молчал.

Затянувшейся паузе позавидовал бы и МХАТ. Весь, с актёрами и суфлёрами. Станиславский с Немировичем-Данченко в гробу бы перевернулись — если бы уже родились и, соответственно, успели умереть.

О! Вспомнил гениальную рекламу… гм… изделий резинового назначения. Нет, не ту, где продавец в ларьке заявляет: «Всё лучшее — на х**». Другую.

«Здесь никто не похоронен, потому что никто не родился. А никто не родился благодаря нашему изделию».

Запишу. Хотя и первый слоган тоже пригодится.

А что? Даже Пушкин пописывал откровенно непристойные стишки — в основном в альбомах друзей. Благородной даме от иных слов делалось дурно, а господа гусары хохотали до икоты и требовали продолжения. Главное — знать, кому и что читать.

— Как хорошо и легко стало на душе… С утра, признаться, хотел выпить, да удержался. Но завтра… завтра вместе выпьем. Такой подарок! Ай, удружил! Как это ты так тонко попал… Хотя у вас, у молодых, в сердечных делах тоже ведь страдания случаются, — с чувством произнёс Полозков. — Вот уж гениально… А я ведь, стыдно сказать, стишки за баловство почитал. Даже из поэтов никого толком не знаю.

— Из новых Пушкина читайте — это наш русский гений. Не хуже Байрона прославится, вот увидите, — советую я. — А я, конечно, выпью за ваше здоровье. И пусть жизнь впредь только радует.

Всё-таки удобно жить, зная будущее. Главное не перепутать, кто из гениев уже родился, а кто ещё только собирается.

— В этом на коронацию пойдёшь? — деловито осведомился Александр Владимирович после первой перемены блюд. А прислуживали нам двоим аж четверо слуг.

— Угу. Не ожидал приглашения, а вы сами знаете — нынче трудно в короткий срок справный костюм пошить. Да и не богат я — всего полтораста душ имею.

— У меня три с половиной сотни… Но это всё пустое, не в деньгах дело. А твоему затруднению я помочь могу. Только уж не обижай отказом. Мы с тобой одной комплекции — я ещё в прошлый раз это приметил. Ну, разве что руки у тебя чуть покороче моих… да это пустяк. Портной у меня при доме имеется.

—