Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Подробнее, — потребовал Габсбург.

— Тезисы для печати уйдут через третьи руки, как всегда, — Меровинг перевернул лист сводки. — Слух о том, что князь сам перекрыл топливо под свою железную дорогу, родился без нас и весьма активно ходит по его землям; такому слуху нужно немногое, чтобы ему не давали умереть. Рижский канал жив. Коалиция брянской княгини возьмёт и деньги, и аргументы: после Палаты она злее, чем была.

— А если нехватка солярки толкнёт его на глупость? Полезет за топливом силой к соседям…

— Тогда нам не понадобится даже повод: он подарит нам его сам, — Меровинг позволил себе улыбку уже открыто. — Я сказал ему в Новгороде: отложено не значит закрыто. Терпение, Альбрехт. Зима длинная.

Габсбург помолчал.

— Не люблю такой тип войны, — произнёс он наконец. — Победа, слепленная из чужой беды, отдаёт мародёрством.

— Всякая победа чем-нибудь отдаёт, — Хильдеберт провёл пальцем по краю бокала. — Ваши артиллерийские залпы, к слову, тоже пахнут не фиалками. Доброй ночи, Альбрехт.

Глава 5

Верховые приблизились к воротам Судогды на рассвете, когда караульный на надвратной площадке ещё допивал утренний чай. Полтора десятка всадников в одинаковых шинелях без знаков различия, пара заводных лошадей с вьюками, ни герба на сбруе. Передний спешился и протянул караульному лист, свёрнутый вдвое. Говорил он вежливо, почти скучно. Печать Военного приказа Угрюма превращала просьбу в приказ.

Тревогу пробили в шесть двадцать. По уставу дружине полагалось встать в строй через десять минут. Устав вообще много чего отводил и за годы привык, что с ним не считаются, как не считаются с пожилым родственником, которого держат в доме из уважения. Плац перед казармой наполнялся сорок минут: бежали вразнобой, затягивая ремни на ходу, добрая половина без брони, кто-то в тулупе поверх исподнего. Молоденький дружинник выскочил из казармы в одном ботинке и доскакал до строя на левой ноге, прижимая второй к груди. Ревизоры ждали у крыльца.

— Отметьте: прибыл наполовину, — обронил старший из них писарю, не поворачивая головы.

Секундомер в его руке щёлкнул один раз, в самом начале, и больше не понадобился: такое опоздание считают уже не в секундах.

Воевода Бакланов выбежал следом за дружиной, застёгивая мундир, но выходило скверно, одежду перекосило. Голос его опередил разум: с крыльца он потребовал назвать, кто, мать вашу так и растак, прислал и по какому вообще праву⁈ Старший комиссии вместо ответа подал предписание. До середины листа воевода оставался багровым. Побелев к подписи, он разом растерял всё желание задавать вопросы.

Дальше проверяли арсенал. За ключами каптёрщик ходил так долго, что ревизор успел дважды обойти оружейный склад снаружи и один раз заглянуть под навес. На стол легла опись, толстая тетрадь с жирным пятном во всю обложку, будто на ней год резали сало. По описи в Судогде числилось полсотни автоматов «Вихрь-5». На стойках, пересчитав дважды, нашли тридцать один. Про недостающие каптёрщик выговорил единственное: в ремонте. Бумаг на этот ремонт не отыскалось ни одной. «Ремонт» в военном хозяйстве занимал ту же нишу, что загробный мир в проповеди: туда уходит лучшее, обратно ничто не возвращается, и задавать уточняющие вопросы считается бестактным.

Голоса старший ревизор не повысил. Он задал три вопроса, с расстановкой: где ремонтируют, кто подписал отправку, когда обещали вернуть. На первый каптёрщик ответил невнятно и не сразу, на втором оглянулся на воеводу, на третьем замолчал совсем. Писарь комиссии записал в журнал и это безмолвие — теми же ровными строчками.

Журналов у комиссии имелось при себе три. В первую записывали людей: сколько числится по спискам и сколько живых вышло на плац. Во вторую — стволы, бронежилеты и кирасы, опись против наличия. В третью — снабжение: что отпущено из казны, что дошло до места, что растаяло по дороге. К полудню в каждой прибавилось страниц, и комиссия ушла из Судогды, не притронувшись к обеду, который спешно накрывали в доме воеводы.

Устройство армий меняется от века к веку, обед для проверяющих вечен: это единственное оборонительное сооружение, которое воевода успел привести в полную готовность. Правда, за всю историю ревизий накрытый стол ни разу никого не спас, но уповать на него не перестали — вдруг когда-нибудь да подействует.

В полусотне километров восточнее, у самой кромки Пограничья, другую комиссию встретили иначе. Воевода Диденко ждал ревизоров у ворот сам, и первым его словом было не «по какому праву», а «наконец-то». Едва гости спешились, он потащил их по хозяйству чуть ли не силком. Распахивал каптёрки со штопаными тулупами, которые люди донашивали третью зиму. Выкладывал последние четыре цинка патронов, весь запас на полторы сотни бойцов. Арифметика выходила по семнадцать патронов на человека — количество, при котором стрельбу принято называть не обороной, а кокетливым заигрыванием. Совал в руки подшивку рапортов за три года, аккуратных, пронумерованных и оставшихся без ответа: из столицы на них не пришло ни строки.

— Хоть вы услышите, — в голосе воеводы не осталось злости, одна усталая надежда.

Писарь заносил его хозяйство в те же книги, что и судогодское, ровно и без пометок. Разница заключалась не в строчках. Там опись разошлась с наличием, потому что постарались люди. Здесь всё сходилось до последнего цинка, и от этой честной арифметики делалось тяжелее: воеводство не разворовали, его забыли. Реестр обязан был отразить и такую неудобную правду. Провал провалу рознь: один растёт из воровства, другой от того, что землю бросили, и лечат их по-разному.

Ещё дальше, в деревне на сорок дворов, ревизор разговаривал со старостой у колодца. Спрашивал про воеводу. Староста поскрёб бороду и честно припомнил: приезжал, было дело, при прежнем князе, охотился в здешних лесах. С той поры ни самого, ни людей его в деревне не видели: дозоров нет, сигнальной вышки нет, на волчьи стаи зимой мужики ходят сами, всем миром. Ревизор спросил про налог. Староста удивился вопросу: налог собирают исправно, каждую осень, до последнего мешка, уж этого у власти не отнять. Ревизор записал оба ответа рядом, на одной странице, и ничего к ним не прибавил. Спрашивать больше было не о чем.

К вечеру маршруты трёх комиссий сошлись на постоялом дворе у большой развилки, где тракт расходится на владимирскую и муромскую ветки. За сдвинутыми столами сидели люди в дорожных шинелях, и среди мисок со щами лежали ревизорские подорожные, прижатые от сквозняка солонкой. Записи сверяли тут