Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

же, не отрываясь от ужина: обменивались листами, спорили о какой-то графе, диктовали друг другу названия сёл. Разговор, как всякий разговор усталых людей за едой, съехал с цифр на главное: ради чего по уездам гоняют десятки комиссий разом.

— Суздальского воеводу помните, — немолодой ревизор с оспинами на щеках многозначительно подмигнул. — Тот исправно писал рапорты, годами: обстановка спокойная, происшествий не отмечено. А в его ведении боярин Шубин восстановил незаконные заставы и сельскую школу закрыл. Воевода про всё это знал не хуже самого помещика. Разогнать заставу — дело одного дня, только для этого пришлось бы ссориться с боярином, а он вместо ссоры садился писать очередной рапорт. Бумаги шли, службы не было. После того Его Высочество и спросил: кто у меня на местах служит, а кто числится?..

— И что оказалось?

— А то, что ответа нет, — ревизор постучал ложкой о край миски. — Ни у кого во всех его землях. Треть воевод сидит с назначения прежних князей. Переаттестации не проходил ни один и никогда. Мы с вами и есть ответ на этот вопрос, который велено добыть.

Помолчали, поработали ложками. Молодой писарь из второй комиссии переворошил свои листы и выдал свежее, с южного маршрута: тамошний воевода, из самых горластых, после проверки сел строчить во Владимир жалобу на произвол проверяющих. Требует унять, разобраться и повсеместно наказать.

— Пусть пишет, — чиновник с землистым лицом усмехнулся в кружку. — Жалоба на князя подаётся князю же.

Хохотали за столом долго, до слёз: после недели и трёхсот километров по зимним трактам человека веселит любая малость, а тут и повод был законный. По одному этому смеху случайный слушатель понял бы то, до чего пока не додумался жалобщик: у всех комиссий один хозяин, и деваться от его проверки некуда.

* * *

Штурм не удался, и это нужно было честно признать.

Источник не чинился, продавец не продавал, бить было некого. Городов, которые не берутся приступом, я повидал за две жизни достаточно и твёрдо помнил, что с ними делают дальше: их берут осадой. Осадное дело из всех, кто собрался этим утром в моём кабинете, знал один я. Мне случалось сидеть по обе стороны стен, считать хлеб по головам и мерить воду кружками, потому слово «норма» не вызывало у меня того суеверного отвращения, какое я читал на лицах остальных. Норма старше любого из нас на добрую тысячу лет. Инструмент как инструмент, вроде багра: некрасивый, зато рабочий.

Врать себе я тоже не собирался: пакет, который предстояло продавить за это утро, не лечил ничего. Он сбивал жар. Браться за него следовало именно поэтому. Жар, который вовремя не сбили, убивает вернее хвори, а до самой болезни я рассчитывал добраться позже, когда больной перестанет метаться.

За столом сидели пятеро: Германн Белозёров с папкой, распухшей со дня первого доклада ещё на палец; Григорий Крылов с одним-единственным листом, который, я знал по опыту, стоил иной папки; Родион Коршунов; Артём Стремянников, выдернутый мною из Аудиторского приказа посреди недели. У дальнего края пристроился Манфред Фишер, единственный, кто не понимал, зачем здесь нужен инженер, и оттого сидел напряжённый, будто палку проглотил.

— Считать буду вслух, Прохор Игнатьевич, чтобы после никто не говорил, будто не слышал, — казначей раскрыл папку и повёл пальцем по столбцу. — Казённых остатков при нынешнем расходе хватит на дни. Не на недели. Прокормить горючим всех желающих я не в силах, и задача стоит не «как всем помочь», а иначе: кого мы отключаем первым, кого последним. Это выбор, и выбор неприятный. Предлагаю делать его в этом кабинете, пока его не сделала за нас очередь у колонки.

Возражать никто не взялся: с арифметикой, разложенной на столе, спорить тяжело.

— Начнём с тех, кого выбор устроит меньше всех, — я кивнул Крылову. — Перекупщики.

— Списки готовы, — глава Сыскного приказа положил свой лист поверх казначейской папки. — Сорок семь человек по трём городам. Все брали помногу и впрок, у всех склады, у половины склады чужие, арендованные на подставных. Прикажете — возьмём к вечеру.

— А если не прикажу? — полюбопытствовал я.

— Возьмём к утру, — Крылов едва заметно улыбнулся.

— Одно слово, прежде чем прикажете, — Стремянников подался вперёд. — Вы собираетесь брать перекупщиков на глазах у всего Содружества, в самый разгар кризиса. Завтра каждый листок от Риги до Брянска выйдет с одним заголовком: тиран душит торговлю. Я не отговариваю, просто озвучиваю последствия.

— Такая цена меня устраивает, — отрезал я. — Скупка не остановится, пока скупщику ничего не грозит. Пусть пишут хоть про тирана, хоть про чёрта лысого. Тиран с полными бензоколонками переживёт газетную брань, князь с пустыми не переживёт и её.

Крылов сделал пометку на листе и больше в разговор не вступал: своё он получил.

Со вторым пунктом вышло дольше. Норму отпуска в одни руки частные колонки уже завели сами, кто во что горазд, и узаконить её значило всего лишь заменить сорок самодельных правил одним казённым. Загвоздка крылась не в литрах.

— Поскольку машинами в наших землях в основном владеет знать, Прохор Игнатич, — Коршунов говорил без бумаги, по памяти, как всегда, когда речь шла о настроениях, — мужику с телегой ваша норма безразлична. Он бензина отродясь не покупал. Ограничения ударят по аристократам. Для них одна очередь с лавочником оскорбительнее самой нехватки, и жалобы пойдут не в вашу канцелярию, а зазвучат во всех салонах. Считайте это не предупреждением, а прогнозом погоды.

— Стерпят, — я не стал смягчать. — Общая очередь уравнивает честнее любого моего указа. Кому она оскорбительна, волен пересесть на лошадь: заодно проверит, чем жил его славный род последние десять веков.

На третьем пункте все разругались со всеми за четверть часа. Служебный транспорт полагалось заправлять вне нормы, и на слове «служебный» каждый принялся выгораживать свою епархию: Фишер вступился за машины, необходимые для продолжения стройки железных дорог, Крылов за транспорт следователей, Германн за машины казначейства, и даже Коршунов сухо заметил, что его люди пешком ходить не могут по роду занятий. Я слушал ровно до тех пор, пока список «служебного» не перевалил за половину всего транспорта княжества, после чего обрубил: врачебные, сыскные, военные, грузовые, везущие проводольствие, точка. Остальные ведомства встают в общую очередь и приучаются беречь бензин, как патроны.

Когда спор о списках улёгся, Стремянников заговорил снова, на этот раз медленнее прежнего, подбирая