Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

Я подумал про Верочку. Молодая, на каблуках, наверное. И про то, как Арсений поддерживает её. С той особой бережностью, которая появляется у мужчины, когда рядом не один человек, а два.

Дух видит всех, кто входит в его дом. Он старый. Так почему же он запер в лифте именно этих жильцов?

Его каморку замуровали. И щиток поставили не спросившись. И никто больше не приносит хлеб. Да ещё и экзорцистов позвали. Видимо, это была последняя капля.

Но молодожёны почему попались — просто не повезло? Или потому, что возвращались домой часов в пять утра, когда духи как раз спать укладываются? Вот он и не выдержал?

Да, видимо, всё так и есть.

Я выпрямился и посмотрел на Ершова.

— Виктор Палыч, — сказал я негромко. — Идите наверх. Пожалуйста.

Он прищурился.

— А это ещё зачем? Я должен присутствовать при работах. По регламенту.

— При технических работах — должны. Но это будут не технические работы. Мне нужно вызывать домового духа и поговорить с ним, успокоить. Разговор будет не для посторонних.

Он помолчал. Покосился на засохшие корки. На щиток, замуровавший нишу.

Потом погасил фонарик и убрал телефон в карман, отчего в подвале сразу стало темно. Пришлось мне засветить свой.

— Полчаса, — сказал Виктор Палыч. — Если через полчаса ничего — звоню спасателям, будем ломать.

— Полчаса мало, — ответил я. — Звоните через час.

Шаги по ступеням. Хлопнула железная дверь. Тишина.

Я опустился на корточки перед старым порогом, снял с плеча сумку, поставил рядом, достал из кармана кусок белого хлеба и положил его на плашку, рядом с окаменевшими корками. Достал зверобой и вербену, положил рядом.

Вспомнил ещё раз всё, что дед рассказывал про лифтовых духов: какое обращение любят, что им нравится, а что нет, чем можно внимание духа привлечь, какими байками.

Потом сказал в темноту подвала:

— Хозяин, выйди? Мне бы поговорить.

Мне никто не ответил. А я и не торопил.

И вдруг скрипнула труба. Сквозняк прошёл откуда-то снизу, из-под бетонного пола, хотя никакой щели там не было и быть не могло.

Слышит, значит.

— Ты этот дом, наверное, помнишь ещё без лифта? — спросил я негромко. — Когда тут деревянные перила были, на пятый этаж — пешком, и никто не жаловался…

Долгая тишина.

Потом сквозняк вернулся — и на этот раз он был тёплый.

— Хорошо было в те времена, — вспоминал я. — Люди были добрее, загадки любили загадывать. А хочешь, я и тебе загадаю загадку, дедовскую, старую? — Я устроился поудобнее — колени уже ныли от бетона, но вставать не стал. Сейчас духа можно было спугнуть любым неловким движением. — Слушай загадку? Что в доме есть у всех, но никто не видит, пока не сломается?

Пауза. Загудело в трубе. Ещё пауза.

Дедовский щуп у меня в кармане слегка потеплел. Я вытащил его. Кончик светился — едва-едва, как уголёк под пеплом.

Ответа я не услышал. Но он пришёл — ощущением, чуть похожим на слово, не произнесённое вслух: «Покой».

— Правильно. Покой в доме — самое важное, — сказал я. — Именно так.

Труба скрипнула, и у меня в голове отчётливо сложился образ: клетка, которая едет.

Я помолчал секунду.

— Ты про лифт? — уточнил я. — И про молодых? Но ведь это не они обидели тебя, а страдают. И ещё не рождённый малыш.

Сквозняк усилился.

Так вот оно что! Дух обиделся, потому что нарушен порядок вещей. Взрослые перестали рассказывать детям про домового духа. Он увидел этого, нерождённого ещё, малыша, огорчился и…

Надо было как-то всё это исправлять. А потому я решил рискнуть.

— Я слыхал от деда: когда ребёнок теряет первый молочный зуб, его отдают мышке. — Я говорил ровно, без спешки, сочиняя на ходу, но на общее же благо. — Мышке, то есть — духам. Тебе. Я расскажу молодым. Когда родится малыш — принесут тебе его первый зуб. Как полагается. А потом расскажут про тебя малышу. А когда он начнёт ходить, принесёт тебе хлеб.

Щуп стал ещё теплее. Дух думал.

Я дал ему время.

— Родится он ещё не скоро, — сказал я после паузы. — Давай пока вот что сделаем? Ты выпустишь молодых — они только поженились, им нельзя так начинать, это плохая примета, сам знаешь. А я поговорю с жильцами. Скажу, чтобы раз в месяц — угощение. Хлеб, соль, молоко. Всё честно. По рукам?

Стало тихо-тихо: ни скрипа, ни сквозняка.

Я сидел и ждал. Старые духи думают медленно, время для них идёт неспешно. Торопить нельзя.

Он мог бы, наверное, и сам простить ни в чём неповинных людей, если бы поразмыслил месяц-другой. Но мне-то надо сейчас.

И вдруг раздался лязг. Глухой, где-то в шахте. Потом загудел привод — ровно, уверенно. И лифт пошёл вниз.

Я убрал щуп в карман и потёр ноющие колени. А потом быстро зашагал из подвала. Траву и хлеб оставил. Это подарок духу.

На ходу улыбался — придумал, понимаешь, новую «древнюю» традицию — отдавать молочные зубы лифтовому духу.

Думал, не успею выбраться из подвала, а лифт уже приедет, но дух не торопился. Тянул время, давая мне прочувствовать важность момента.

Лифт двигался еле-еле, долго стоял, подрагивая, открылся медленно.

Арсений вышел первым. Молодой, широкоплечий, с напрочь измятым букетом белых хризантем в левой руке. Правой рукой парень придерживал Верочку так, будто она была из тонкого фарфора.

Верочка действительно была фарфорово-бледной, с тёмными кругами-блюдцами под глазами. Она вымученно улыбалась.

Мы с Ершовым не стали звать соседей, но они сами услышали шум лифта и спускались теперь по лестнице на первый этаж. Лица у них были радостные.

Я стоял у стены с сумкой через плечо, ощущая, как вымотал меня этот вроде бы несложный разговор.

Щуп всё ещё грел ладонь через ткань кармана — едва заметное тепло спокойного, умиротворённого духа.

Я справился. Но как же устал!

Верочка шагнула вперёд и обняла меня. Всхлипнула. Я не очень понял, куда деть руки. Неловко похлопал её по спине.

— Ну, ну, — сказал я, потому что больше слов не нашлось.

— Это наш новый мастер, — представил меня соседям Ершов. — Алексей Тихонов. Сын, значится, и внук. Потомственный маг всех вещей!

Арсений дождался, пока Верочка отстранится, и пожал мне руку.

— Спасибо вам, — сказала Верочка, — Если сын родится,