Академия ядов - Елена Станиславская

жабы из всех отверстий сыплются», и злой восторг заклокотал у нее в груди. Язык мастерица знала неважно, увлечение мистерианской культурой считала зловредным, а бо́льшую часть занятия посвящала молитвам.

– Слепой указывает путь, – прошептала Тьяна, глядя на мастера.

Крабух опустил обе руки.

– Кто сказал?

Тьяна уже открыла рот, чтобы повторить, но тут сзади пропищали:

– Слепой указывает путь.

Украла ли другая студентка ее ответ или пришла к нему сама – гадать не имело смысла.

«В следующий раз, – решила Тьяна, – надо говорить громче и быстрее». И тотчас одернула себя: если он вообще случится, этот «следующий раз».

– Прекрасно, будем считать, что мы размялись. Три из пяти – неплохой результат, – в улыбке мастера появилась остринка, – но к концу года, чтобы успешно сдать экзамен, вы должны знать пятьсот идиом. – Он показал пятерню, а следом, соединив большие и указательные пальцы, два нуля. – Понятно?

По залу пролетело короткое «ох».

– О нет. Не надо междометий. – Покачал головой Крабух. – Ах, ого и ой-ой-ой оставьте для задачек посложнее, чем зубрежка пословиц.

Он повернулся к доске, взял мел и стремительно начертил несколько мистерианских символов. Выведенные уверенной рукой, они ловко цеплялись друг за дружку, и вся фраза напоминала кружево.

– Ядовщики, разумеется, полагают, что главное в бесуне – выбор травок и цветочков, а заговор – побочное действие. «Нет зелья-основы – нет и магического яда» – так они рассуждают. Не будем разубеждать наших сотоварищей, помешанных на растениях. – Крабух хмыкнул, а вслед за ним и несколько студентов. – Мы-то знаем, в чем кехел. – Он указал на доску. – Слово. Только слово превращает малополезную смесь ингредиентов в божественную субстанцию. Мистерианский – не просто язык. Это код, оставленный нам не другим народом, а высшими силами. Это ключ к пониманию и управлению магией, а следовательно – миром.

Крабух внимательно всмотрелся в лица студентов, и Тьяне показалось: он видит ее насквозь. Видит трепещущее сердце, захваченное не только «Любомором», но и мертвым языком. Причем мистерианским – раньше, намного раньше, чем бесуном. Когда мастер остановил на ней взгляд, Тьяна невольно кивнула, будто он нуждался в одобрении – хотя, разумеется, Крабуху было плевать на мнение какой-то первокружницы. Ее поразило, как легко и свободно он говорил о божественной сути мистерианского, хотя такой подход порицался как в научных журналах, так и в религиозных кругах. Да и в целом считался чем-то неприличным и наивным, вроде веры в Хитвика.

Ведь если признаешь божественное происхождение языка, значит, признаешь и существование богов. Не осских ликов, а совсем других…

Крабух медленно кивнул, словно ответив на десяток незаданных вопросов, и продолжил:

– Первое, что вам необходимо усвоить: вы – пустые страницы. Я, другие мастера, все прочитанные книги – мы будем вас заполнять, а вы, разумеется, станете сопротивляться. Любой чистый лист сопротивляется – такова уж вечная борьба незамутненного ничто и загрязняющего нечто. – Мастер развел руками. – И второе, что вам нужно пошис рехабано иэ…

«Зарубить на носу», – мысленно адаптировала Тьяна, хотя на самом деле мастер сказал: «Запомнить мозгом кошки».

– …Наша задача не переводить с мистерианского на осский, как можно было бы подумать вначале. Наоборот: мы должны научиться перекладывать осский на мистерианский. Заталкивать наше мышление в их язык. Воплощать наши цели их средствами. Не питайте иллюзий: вы не будете заниматься с мистерианским любовью, вы будете его насиловать. И вам должно это нравиться.

Последняя мягкость покинула лицо Крабуха, как и свет, льющийся из окна. Повернувшись к доске, он снова указал на кружево слов:

– Что здесь написано?

Тьяне показалось, что мастер смотрит прямо на нее, но в следующий миг она поняла: каждый в зале подумал так же. Взгляд Крабуха горячим воском растекался по рядам, охватывая всех, и Тьяна почти чувствовала на себе его липкий жар – это было и приятно, и противно одновременно.

Послушав тишину, мастер добавил:

– Смелее. Любые мысли лучше, чем их отсутствие.

Тьяна не знала, что написано на доске, и, судя по робкому молчанию сокружников, была не одинока в своем «незамутненном ничто».

Усвоив урок с похищенным ответом, она рискнула:

– Думаю, это идиома. Какая-то из пятисот.

Кора тихо хихикнула, а Крабух приподнял уголки рта.

– Будьте еще смелее, госпожа Островски. Посмотрите на эти символы. Что вы видите? Полагаю, не снежные узоры на стекле и не бабушкину салфетку?

– Вижу слово «крылья». – Тьяна вычленила из вязи один из символов, но приказала себе не радоваться раньше времени. Сосредоточившись на произношении, она озвучила: – Люнгоне.

– Здесь нет люнгоне, – возразил пищащий голосок.

– Нет, – согласилась Тьяна.

Ей хотелось обернуться: выяснить, кому принадлежит этот писк, а заодно проверить, пришла ли на занятие Лика, но она сдержалась. И то и другое можно узнать позже.

– Мистерианцы часто сокращали слова, когда использовали их в идиомах, – продолжила она. – Здесь есть лю.

– Как вы поняли, что это крылья? – уточнил Крабух.

– Предположила, – призналась Тьяна. – В мистерианском не так много слов на «лю», и они в основном относятся к быту: мука́, горение… – Память подставила языку подножку, и Тьяна пресеклась.

– Я бы перефразировал: в мистерианском не так много слов на «лю», которые вы знаете, – поддел мастер и улыбнулся – снова не тепло, а остренько. – Вы все. Не только госпожа Островски, – уточнил он. – Например, чудное время до первого снега называется лювень. Один старый мистерианец уверял меня, что это тоже идиома, только сращенная. Он расшифровывал ее как «время, когда хочется только спать и жрать». – Повернувшись к доске, мастер обвел «лю» ровным кружком. – Вы совершенно правы, госпожа Островски. Это крылья.

– Я вижу яку – от якухан, – подхватила Кора. – Растущий.

– Растущие, – поправил Крабух. – Итак, что получается? Крылья, растущие…

Он сделал паузу, позволяя студентам самим подыскать ответ, но никто не откликнулся. Тьяна едва сдержалась, чтобы не опустить взгляд. Она была уверена: большинство однокружников сейчас прячут глаза от мастера. Кора, например, с нелепой внимательностью разглядывала тонкие колечки на собственных пальцах.

– Господа, вы что же, никогда не слышали о «Теневике»? – Крабух обвел нижнюю часть узора. – К слову, я считаю малополезными адаптированные переводы названий ядов. Ну что это такое – «Теневик»? Намного лучше «Ксемокве хен» – «Тень приходящая». Или «Любомор»? Куда это годится? Звучит как имя, а должно – как когтем по сердцу: «Ахокташ».

Тьяна вздрогнула, обхватила себя руками и тотчас мысленно выругалась. Глупое тело! Ну ничего, ничего. Если кто-то заметил, можно списать на впечатлительность первокружницы.

– Теперь вы видите ксе? – Мастер указал на обведенную часть. – Госпожа Рогоз, озвучьте, что у нас получилось.

– Крылья, растущие в тени? – неуверенно пропищало сзади.

– Совершенно верно. А теперь главный вопрос: что это значит? Говорите все, что приходит на ум.

– Опасность? – предположил какой-то парень.

Крабух отрицательно качнул головой.

– Наоборот: подготовка к нападению, – возразил другой.

Не размыкая губ, мастер с сомнением протянул: «Хм-м».

– Что-то про птиц? – пропищала Рогоз.

Крабух поднял брови. В морщинке на его лбу так и читалось: «Как же вы далеки от кехел». После этого никто больше