"Фантастика 2026-44". Компиляция. Книги 1-36 - Александр Коротков

висел траурный наряд, предназначенный для завтрашних похорон. Я грустно улыбнулась, вспоминая легкие шаги, робкую улыбку, нежный румянец на щеках… Вель-Вель-Вель – этот звон колокольчика больше никогда не прозвучит! Почему ты покинула меня?

Я поставила опустевшую чашку и прислушалась. По комнате прошелестел сквознячок, такой же невесомый, как шаги горничной. Но, когда я негромко позвала: «Вельмина!» – все прекратилось. Что-то тяжелое запрыгнуло на кровать, и я увидела Досюндель, устраивающуюся у меня в ногах. Едва раздалось ее басовитое урчание, сон остановился у кровати и положил мне на веки тяжелые теплые ладони.

***

По погосту гулял промозглый ветер, но уже не было золотых листьев, которые он мог с легкостью гонять между могилами – они скрылись под снегом. После Рослинсберга толщина снежного слоя казалась мне смехотворной, тем не менее, белый саван изменил внешний вид столицы в этот предрассветный час. Столь ранние похороны проходили в нарушение правил, но мне пошли навстречу, поскольку я не желала видеть ни журналистов, ни зевак.

Бреннон подозрительно засопел, когда гроб с телом Вельмины опустили в землю, однако в моей душе скорби не было, лишь светлая печаль. Мерзлые комья застучали по крышке – воистину, чем больше близких, тем чаще Смерть косвенно приглашает нас в гости, используя их уход в качестве предлога.

На свежий могильный холмик я положила букет незабудок, купленный в магазине «Магическая ботаника», поскольку в начале зимы настоящих незабудок было не достать. Именно эти летние цветы ассоциировались у меня с кротостью и добротой – с Вель…

– Отправляйся в университет – у тебя сегодня первый учебный день, – сказала я Брену, когда все закончилось.

– А ты?

– Я еще поброжу.

Расмус поморщился – ему не нравились кладбища, и он не любил, когда я гуляла по ним. Но перечить не стал, видимо, понял, что насчет учебы я серьезно настроена, и смирился.

Навестив сначала Валери, я отправилась затем на могилу папы. Я планировала сделать это сразу по возвращении в Валентайн, но случившиеся по приезду события нарушили мои планы.

На вершине черного обелиска лежал снег. Обняв холодный камень, я прижалась к нему щекой и закрыла глаза. Я столько хотела бы рассказать отцу: о драконах, о доме, об утерянном навсегда свитке, о Демьене, наконец! Но в моей голове было пусто, а в сердце – тихо. Я не шевелилась, не желая спугнуть безмолвие, столь ценное для любой деятельной натуры: слушала стоны ветра, ощущала, как снежинки ложатся на лицо, и вдруг явственно увидела кабинет Гроуса. Что-то в нем притягивало внимание, но я не понимала, что, покуда не услышала стук – это упала с полки на пол одна из фотографий.

Вздрогнув, открыла глаза. Была ли это подсказка от папы или разум тайно выстроил собственную нить рассуждений? Как бы то ни было, я отчетливо ощутила, что нахожусь на верном пути! Как тогда, когда нашла на пустынной дорожке кем-то потерянную монету с изображением императора.

Благодарно коснувшись обелиска, я заторопилась к выходу с кладбища.

***

Вернувшись домой, я, действительно, нашла одну из фотографий лежащей на полу в кабинете. Став хозяйкой, я не торопилась избавиться от вещей бывших владельцев, наоборот, относилась к ним с теплом, как к памяти о близких людях. И хотя Вивьена Гроуса мне не довелось узнать лично – он умер до того, как мы с Пенелопой познакомились, – казалось, что и он оставил след в моей жизни. Во всяком случае, его картины – точно.

Подняв фото, я вгляделась в него, зная, что увижу рядом с Гроусом худого мужчину со взъерошенными светлыми волосами и таким выражением лица, будто его что-то несказанно удивило. На нем был тяжелый кожаный фартук – почти такой же, какой я видела в лаборатории Дункана Кворча. Фартук алхимика. Мысль о том, кто бы это мог быть, пришла еще в Рослинсберге, и сейчас я собиралась проверить свою догадку!

Я позвала Оскара, а когда он не отозвался, отправилась его разыскивать.

Дворецкий обнаружился у себя в комнате и ужасно смутился, когда я зашла и направилась к нему. В небольшом помещении было по-холостяцки пусто, но чисто и опрятно, и я в очередной раз порадовалась тому, что этот достойный человек оказался у меня на службе.

– Подскажите, пожалуйста, Оскар, кто это, рядом с господином Гроусом?

– Его товарищ, они дружили с университета.

– Как его имя?

– Черриш Пакс, но все звали его просто Черри. Он был двоюродным племянником леди Пенелопы.

– Вот даже как? – удивилась я.

– Да, – Оскар улыбнулся с нежностью, – вы не поверите, леди Эвелинн, но именно господин Пакс познакомил ее с хозяином!

– Не может быть! – ахнула я.

– Так точно. Мы с господином Гроусом тогда вернулись из очередной экспедиции, и Черри пригласил его составить компанию для визита на чай к родственнице, жившей неподалеку. Это была леди Пенелопа.

– Как мило, – качнула головой я, борясь с ощущением, что читаю дамский роман о прожженном морском волке и скромной одинокой деве.

– Да, – серьезно кивнул Оскар, – удивительные были люди! Господин Пакс сильно горевал, когда моего прежнего хозяина не стало. Напился до морских звездочек в глазах, начал буянить, кричать что-то про Великий Эксперимент, до окончания которого осталось совсем немного… Мне даже пришлось увести его с похорон, чтобы не расстраивать еще больше леди Пенелопу!

Не расставаясь с фотографией, я прошла в спальню и поставила ее на каминную полку. Действительно ли Вивьен верил в друга, или говорил так, чтобы поддержать его? Как бы то ни было, похоже, он был единственным, кто это делал. Не удивительно, что Черри горевал, а потом и вовсе стал затворником… хранившим открытки, присланные товарищем из путешествий! Разыскав сумочку, я достала фото пришвартованной к причалу шхуны «Бегущая». На его обороте было написано: «Дорогому Черри от того, кто верит в его гений. Пусть не погаснет огонь, и у тебя все получится! Твой Г.В.».

Когда я во второй раз ворвалась в комнату Оскара, он переодевался. Мы застыли друг против друга: он с обнаженным торсом в наколках, изображающих корабли и красоток, и я. И одновременно покраснели.

– Ох, простите, леди! – вскричал дворецкий, пытаясь укрыться, чем под руку попадется.

– Извините, ради бога, Оскар! – одновременно с ним воскликнула я, протягивая открытку. – Чей это почерк?

Он взял фотографию и растроганно заморгал.

– Наверное, вы нашли это в письмах господина Гроуса? Это его почерк!

– Письмах? Каких письмах?

– Которые леди Пенелопа хранила в комоде, в спальне…

Вырвав открытку из его пальцев, я бросилась обратно.

Письма нашлись в нижнем ящике комода, аккуратно сложенные пачками, трогательно