"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кира уловила обрывки разговоров, не все слова, да и не нужно было больше — по тону, по глазам всё ясно. Она не ускорила шаг, не повернула головы, прошла дальше — как будто её это не касалось, хотя сердце вдруг стало биться глуше.

У колодца копошились бабы: вёдра скрипели о цепи, железо стучало по ободу. Они стояли плотной стайкой, в валенках, с замотанными лицами, только глаза блестели. Пока Кира проходила мимо, одна оборвала разговор, другая сказала вполголоса:

— А я слыхала, камень она подняла… без мужиков.

— Не без мужиков, с мужиками, — буркнула первая, тяжело поднимая вёдро. — Только показала, как надо.

— Всё одно… Ума в ней, может, и побольше, чем у нас всех.

— А может, и нечистое там что, — прошипела третья.

— Да ну тебя, Клавка, — перебила та, что постарше, — не начинай опять.

Кира задержалась на шаг, ведро глухо ударилось о край колодца, вода заплескалась. На секунду захотелось повернуться, сказать что-то — но губы только дрогнули, и она пошла дальше, слушая, как за спиной разговоры стихают.

— Вода не мёрзнет? — спросила она, обернувшись на ходу, и голос её прозвучал глуше в морозном воздухе.

— Да нет, — буркнула Клавка, не как обычно с упрёком, а просто устало, без злобы. — Тёплая пока держится.

— Хорошо, — коротко кивнула Кира и пошла дальше, чувствуя, как за спиной снова зазвенела цепь, вода всплеснула в ведре, и разговоры перешли в обычный деревенский шёпот.

У крайней избы, прямо возле печной трубы, на лавке сидела старуха, вся кутаясь в серый платок. Рядом парили лепёшки на углях — запах ржаной муки, дыма, чего-то тёплого и живого пробивался сквозь холод. Кира уже собиралась пройти, как обычно, но старуха вдруг подняла глаза, тёмные, цепкие.

— Эй, подожди, — сказала она негромко.

Кира остановилась, подняла брови:

— Чего?

— Подожди же, — повторила старуха, медленно поднимаясь с лавки. Она ворчала, кряхтя, подошла ближе, вытерла руки о замызганный подол и сунула Кире в ладонь горячую лепёшку, чуть обожгла пальцы.

— Держи.

— Зачем? — Кира удивилась, но не убрала руку.

— За камень, — коротко ответила старуха, будто и объяснять нечего.

— Я… не брала, — пролепетала Кира, опуская глаза.

— И не берёшь, — усмехнулась старуха, — дарю. Просто так.

Кира сжала лепёшку в руке, она была тяжёлая, горячая, пахла ржаной коркой, дымом, домом. В груди что‑то защемило, как всегда, когда вдруг становилось немного легче.

— Спасибо, — тихо вымолвила она, с трудом поднимая взгляд.

— Да не тебе спасибо, — махнула старуха рукой, — а за дело. Камень ведь подвинулся — теперь дом новый ставить будут. А без тебя, может, так и валялся бы там, под снегом.

— Ну… мужики сделали, — смущённо пробормотала Кира, не зная, куда девать руки.

— Мужики сделали, — передразнила старуха, усмехнувшись, с такой хитринкой, как умеют только очень старые люди. — Мужики сделали, потому что ты показала, как. Не скромничай, чужачка, не идёт тебе это.

Кира улыбнулась одним уголком губ — чуть, чтобы не заметили, но тепло и по‑настоящему.

— Я просто знала, как легче, — прошептала Кира, чуть сжав в руке лепёшку.

— Вот именно. Легче, — старуха прищурилась, взглянула вдаль, туда, где за деревней стояли тёмные леса и корявые изгороди. — Может, и нам когда полегче будет… хоть чуть‑чуть.

— Не знаю, — ответила Кира почти неслышно, не смея поверить, что такое возможно.

— Знаешь, — твёрдо отрезала старуха, будто спорить с ней — бесполезно. — Умная, значит, знаешь. Дура не узнает.

Где‑то сзади, в проёме двери, зазвенел голос:

— Марфа! Дай ещё одну лепёшку!

— Щас! — отозвалась старуха, кивая, будто разговор уже окончен. Потом повернулась к Кире, добавила с неожиданной теплотой: — Иди уж. Остынет твоя лепёшка.

— Спасибо, — повторила Кира, не зная, что ещё сказать, и двинулась дальше.

— Да иди‑иди, чужая, — донеслось ей вслед, но голос у старухи был уже не тот — мягкий, будто прощался не с чужой, а со своей. — Не чужая уж, наверное.

Кира шла, держа лепёшку в рукавице, тепло медленно расходилось по ладони, будто грело не только руку, но и что‑то внутри, осторожно, несмело.

У забора, где снег был сбит в кашу, толпились дети — грязные, в рваных кафтанах, со следами корки хлеба у рта. Не разбежались, только уставились, как на зверя в ярмарочном загоне. Один, поменьше, шепнул другому, заглядывая Кире в глаза:

— Это та, что коню шею зашила?

— Лошади, — поправил второй, поглядывая украдкой.

— Всё одно, — пожал плечами малыш.

— Мамка сказала — умная она, — вмешалась девчонка с худым лицом и светлыми ресницами.

— А дед сказал — с городов, — добавил мальчишка постарше, будто гордился этим знанием.

— С городов? А там что, все умные? — с сомнением протянул самый маленький.

— Наверно, — ответил второй, почесав ухо.

Кира приблизилась, снег заскрипел под ногами. Дети не отошли, смотрели в упор, будто ожидали, что она заговорит первая.

— Что вы шепчетесь? — спросила Кира, остановившись совсем рядом.

— Ничего, — первым заговорил старший мальчишка, оглядываясь на остальных. — Мы просто…

— Коню помогала, — перебил второй, тоненький, в залатанном полушубке.

— Ну, — кивнула Кира, улыбаясь чуть заметно. — Помогала.

— А он теперь не болит? — спросил тот же, поглядывая с тревогой.

— Нет, не болит, — ответила она просто.

— А если моя собака хромает, ты тоже можешь? — спросил малыш, у которого ресницы были белые, будто присыпаны снегом.

— Посмотрю, — кивнула Кира, мягко. — Приводи, покажу.

Мальчишка поверил сразу, что так и надо: кивнул, и, подняв клубы снега, помчался к дому. Второй остался, смотрел на Киру широко раскрытыми глазами.

— Ты не злая ведьма, да? — спросил вдруг тихо, почти шёпотом.

— Нет, — ответила Кира, присев, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я добрая… врач.

Мальчишка кивнул, не вполне понимая, что это значит, но улыбнулся — маленькой, тёплой улыбкой, в которой не было страха.

Кира пошла дальше. Снег скрипел под сапогами, воздух густел, становился слаще от дыма и хлебного духа. На крыльце ближайшей избы кто-то окликнул её первым — не громко, но уверенно:

— Здрав будь, Кирья.

Она