Весь Герберт Уэллс в одном томе - Герберт Уэллс

И вдруг стремительно вскочил, как будто вспомнил о каком-то неотложном деле.

— Посмотрим.

— Но что, собственно, вы собираетесь делать? — спросил изумленно Теодор.

— Заставить вас прекратить все это.

— Как?

— Прекратите вы это или нет?

— Нет.

— В таком случае… Да. Придется прибегнуть к этому. — В тоне Лэверока не чувствовалось убеждения. — Придется вам проглотить эти письма — для начала.

Теодор тоже встал. Лэверок, помедлив, двинулся вперед. Письма были зажаты у него в правом кулаке.

Когда Лэверок подошел к нему вплотную, Теодор ударил его, но не очень решительно. Лэверок повернулся, мотнул головой, и удар пришелся в ухо. Затем Лэверок нанес Теодору удар в грудь, а Теодор тотчас же ответил ему звонким ударом по скуле. Этот удар преисполнил Теодора безумной надеждой на победу. Это был хороший удар. Он собирался повторить его, но в это время получил сокрушительный удар в челюсть. Голова его мотнулась вверх. Всякая мысль о победе мгновенно исчезла. Казалось, удар отдался где-то внутри черепа. Он чувствовал, что сейчас неминуемо последует второй, и не знал, как увернуться от него. Всего лучше, по-видимому, было держать Лэверока за руки и таким образом не допускать удара. Лэверок изгибался и вертелся, стараясь освободить руки, но Теодор зажал их, как в тисках. Они сцепились, забыв всякое чувство достоинства, возили друг друга по комнате и наконец повалились на диван. «Вероятно, это происходило на этом диване», — подумал Лэверок и в приступе бешеной ярости стряхнул с себя Теодора на пол, как мешок. Теодор, наполовину оглушенный, очутился под Лэвероком; отбиваясь обеими руками и стиснув зубы, он старался защититься от жесткой скомканной бумаги, которую тот совал ему в рот и тыкал в лицо.

— Съешь, съешь, — бормотал сквозь зубы Лэверок, делая бессмысленные усилия.

Борьба продолжалась около минуты. Наконец Теодор почувствовал во рту обрывки бумаги и пальцы Лэверока и изо всех сил вцепился в них зубами.

— Черт! — вскрикнул Лэверок, отдергивая руку, и вскочил, задыхаясь.

Наступило нечто вроде перемирия. Лэверок разглядывал свои пальцы. Теодор сидел на полу и выплевывал бумагу. Этот укус все же как-то уравновесил счет очков.

— Но ведь это же совершенное идиотство с моей стороны! — с трудом переводя дыхание, сказал Лэверок. — Деремся, как собаки во время течки. Что мы делаем?

Теодор не ответил. У него было слишком много бумаги во рту, говорить было неудобно.

Лэверок дрожащими руками начал разрывать мокрые скомканные письма в мелкие клочки, приходя все в большую и большую ярость от сопротивления бумаги, наконец швырнул целую пригоршню обрывков в лицо Теодору, который все еще старался вытолкнуть изо рта последние завязшие на зубах клочки.

— Вот, — сказал Лэверок. — Мне стыдно за себя. Мне… жаль, что так вышло.

Он вытер руки.

Он остановился перед своей жертвой, пытаясь сказать что-то вразумительное.

— Можно ли вести себя, как подобает порядочному человеку, когда мир полон вот такими, как вы? — говорил он. — Как тут сдержать себя? И что делать с такими, как вы? Вы посмотрите. Посмотрите на все, что вы наделали. Какой смысл было вам лгать мне о вашей контузии? Я вас узнал. Вы убежали. Какой смысл лгать теперь о Маргарет? Какой смысл изводить ее? Игра кончена. Черт возьми! Неужели вы не понимаете положения? Боже, и подумать только, какой мерзостью были напичканы эти письма… Говорить ей такие вещи! Осмелиться! Напоминать ей… Так слушайте же, что я вам скажу. Ваша Маргарет теперь принадлежит мне. Я женюсь на вашей Маргарет. Я буду спать с вашей Маргарет, я заставлю ее забыть вас, а если она когда-нибудь и будет вспоминать, то только как о каком-то забавном, незначительном, глупом эпизоде, который разбудил в ней инстинкт чувственности, когда она еще была девчонкой. Что же касается вас… Убирайтесь из Лондона. Убирайтесь немедленно! Я, собственно, для того и пришел, чтобы сказать вам это. Вот и все.

Он остановился, задыхаясь от напряжения.

— Понятно? — прибавил он как-то беспомощно.

Лучше было бы, если б он закончил этим: «Вот и все».

Он направился к двери. Остановился, словно задумавшись. Затем, после некоторого колебания, нерешительно повернулся.

Казалось, он вдруг сделался меньше ростом. В его манере держаться появилось что-то почти заискивающее.

— Разумеется… — начал он и запнулся.

Он сделал шаг к Теодору.

— Нет никакой необходимости посвящать Маргарет в подробности нашего маленького спора, вы понимаете. Боюсь, что мы с вами оба несколько забылись.

Его попытка обратиться в светского человека, обратить их обоих в светских людей оказалась не очень успешной.

— Недостойно, — сказал он. — С обеих сторон. У меня не было намерения, когда я пришел к вам. Я сказал ей, что верну вам письма и сообщу о том, что мы женимся. Чтобы вы перестали писать ей. Что касается меня, то это все, что она узнает. Я скажу, что вернул их. Я даже не упомяну о том, что разорвал их. Но только — поймите это — вы не должны больше ей писать. Вы не должны этого делать.

Теодор провел пальцами под измятым воротничком, пока не коснулся разбитой челюсти. Здесь пальцы задержались. Он не ответил. Он устал от этого интервью со всеми его неприятными сменами настроений. Ему хотелось кончить его.

— Абсолютно между нами, поймите это, — продолжал Лэверок. — Так будет гораздо лучше. Она ничего не должна знать об этой — ммм — стычке.

Он говорил почти извиняющимся тоном. Больше он ничего не сказал. Дверь стукнула.

Он ушел.

7. Великое отречение

После того как дверь за его гостем