Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

окну, кофе перед ним стыл нетронутым, и светлые глаза без выражения скользили по улице, по прохожим, по фасадам домов напротив. Молодой держал руки на столе и тоже смотрел наружу.

Первым я услышал звук бьющегося стекла.

Звон, резкий, и следом глухой удар тела о раму. Я обернулся к веранде. В стеклянную перегородку, отделявшую веранду от тротуара, врезался человек. Мужчина в светлой рубашке, тот самый, с размеренным шагом, которого я видел утром из микроавтобуса. Лицо пустое, глаза остекленевшие, без фокуса. Он ударился о стекло грудью, отступил на шаг и ударился снова, не меняя выражения лица и не издавая ни звука.

Из переулка вышел второй. За ним женщина в платке, та, что утром выронила апельсин и не нагнулась за ним. Потом ещё люди, с разных сторон улицы, со стороны порта и со стороны руин.

Они стягивались к кафе молча. Старик, прижимавшийся утром ладонью к стене дома, торговцы, рыбаки, женщина с ребёнком на руках, двое туристов в светлых шляпах. Десятки людей сходились к окнам и двери, и двигались они с пугающей согласованностью, словно каждое тело было пальцем одной огромной руки.

И судя по тому, что они не спускали с меня взгляд, то шли они за мной.

Балков вскочил из-за столика. Стул опрокинулся и стукнул о пол. В руке капитана появился пистолет.

— Уводи их! — крикнул он, не оборачиваясь. — Юсуф, чёрный ход! Живо!

Молодой менталист вскинул раскрытые ладони к окнам, и в воздухе перед ними задрожало плотное марево, отжимая первые тела от стекла. Лицо у парня свело судорогой усилия.

Юсуф вскочил. Он схватил меня за рукав, поймал Нику за запястье и потянул нас от окна вглубь зала, к низкой двери в кухню.

В кухне ударило жаром от плиты и запахом перекалённого масла. Юсуф отшвырнул ногой плетёный коврик у дальней стены. Под ковриком в каменном полу лежал железный люк с откидным кольцом. Юсуф рванул кольцо, крышка поднялась с тяжёлым скрипом, и из чёрного проёма потянуло холодом, сыростью и затхлой водой.

— Вниз, — сказал он. — Быстро. Я знаю дорогу.

Из кармана Юсуф достал фонарь. Не нашарил впотьмах, не схватил с полки. Достал из кармана, готовый, заряженный, будто положил его туда заранее.

Мы спустились по узким каменным ступеням. Тоннель внизу был старым, с низким сводом из подогнанных друг к другу тёсаных блоков, византийской кладки, какую я видел на гравюрах в книгах. Юсуф пошёл первым с фонарём, Ника за ним, я замыкал. Под подошвами хлюпала вода, со свода капало, и луч фонаря выхватывал из темноты мокрые стены и низкие арки переходов.

Дальше начался бег. Ника дышала тяжело, я поддерживал её под локоть, помогая держать темп, и на поворотах придерживал, чтобы она не задела плечом о камень. Юсуф сворачивал уверенно, без заминки, налево, потом направо, потом снова налево, в лабиринте переходов, разбегавшихся от главного тоннеля.

И тут я начал считать.

Хирург считает всегда. Время операции, объём кровопотери, расстояние от края резекции до здоровой ткани, всё это я привык мерить с точностью до миллиметра, и привычка работала сама, без моего участия. Мы бежали уже минут десять. При нашей скорости, с поправкой на повороты и больную от бега Нику, мы прошли больше километра. И всё это время тоннель шёл под уклон. Любой путь к спасению поднимал бы нас к свету и воздуху, к поверхности. Мы же спускались, всё глубже, и пол ни разу не качнулся вверх.

Я слушал дыхание Юсуфа профессиональной привычкой, как слушают пациента. Он бежал впереди с фонариком, в трёх шагах, и за десять минут под землёй, после километра бега, грудная клетка его должна была ходить ходуном. Юсуф не задыхался. Дышал он ровно, ритмично, и я не уловил ни одного тяжёлого вдоха.

Теперь тот утренний страх читался иначе. Мокрые ладони, частый пульс, тремор пальцев я списал тогда на страх человека, за которым следят. На деле Юсуф боялся одного: что я раскушу его прежде, чем захлопнется ловушка.

Я сжал руку Ники крепче. Она скосила на меня глаза, на бегу, и по моему лицу прочитала достаточно, чтобы не задавать вопросов. Впереди прыгал луч фонаря, выхватывая из темноты всё новые арки, и тоннель уводил нас вниз, в глубину, под мёртвые руины Эфеса. В конце этого спуска нас дожидался хозяин ловушки, человек, выстроивший весь этот опустевший город, мой отец.

Я остановился.

Резко, посреди узкого коридора, и Ника по инерции ткнулась мне в спину. Я развернулся вполоборота и заслонил её, встав так, чтобы между ней и Юсуфом оказалось моё плечо.

— Дальше мы не пойдём, — сказал я.

Юсуф обернулся. Луч фонаря качнулся, и тени поползли по мокрым сводам.

— Господин Разумовский, — проговорил он, и в голосе ещё держалась суетливая тревога проводника. — Там люди! Они идут за нами! Нам нужно уходить, скорее!

— Ты не запыхался, — сказал я. — Километр бегом под землёй, а дыхание ровное, как у меня на обходе. И всё это время мы спускались, прямо под библиотеку Цельса, в ту самую точку, от которой бежать полагается в обратную сторону. Я дальше не сделаю ни шага.

За спиной у меня лязгнуло. Глухо, тяжело, с визгом металла по камню. Я обернулся. Поперёк коридора, в нескольких шагах позади, из паза в своде опустилась железная решётка. Прутья в палец толщиной вошли в гнёзда в полу и встали намертво, отрезав путь назад.

Юсуф вздохнул всей грудью, и плечи у него опустились. Потом он выругался, длинно и грязно, по-русски, тем матом, какой я слышал в приёмном покое от поступавших по пьяни трактористов.

— Всегда ты был упрямым, — сказал он по-русски, без турецкого акцента, ровным усталым голосом взрослого человека. — Ну, здравствуй, сын.

Он поднял руку и провёл ладонью перед лицом, коротким смазанным движением, словно стирал что-то с воздуха.

Лицо Юсуфа поплыло.

Смуглая кожа посветлела. Тонкие черты огрубели, скулы раздались вширь, нос стал тяжелее. Молодость стекла с лица, как воск с оплывающей свечи, и под ней проступила сетка морщин у глаз и жёсткая складка у рта. Плечи под пиджаком расправились, и щуплый турецкий связной на моих глазах обернулся крепким широкоплечим мужчиной лет пятидесяти.

Глава 8

* * *

Зиновьева подняла на него глаза, секунду помолчала и кивнула. Она поняла раньше, чем он договорил.

— Илья Григорьевич всегда говорил, — продолжил Семён, и собственный голос показался