Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Лес сомкнулся над нами черным куполом. Тишина стала еще гуще, давя на уши. Только скрип полозьев да редкое фырканье лошадей нарушали это безмолвие. Мы шли в сердце чужого мира, и я надеялся, что моя вороновская сталь окажется достаточно убедительным аргументом, чтобы выбраться оттуда живыми.

* * *

Стойбище вогулов не было похоже на деревню. Скорее, на стаю огромных, засыпанных снегом зверей, свернувшихся клубком в низине у ручья. Конические чумы, крытые шкурами, едва угадывались в сумерках, выдавая себя лишь струйками дыма, выходящими из верхушек прямо в чернильное небо.

Но не тишина встретила нас здесь.

Ещё на подходе, когдя мы только вынырнули из ельника, в уши ударил звук. Глухой, ритмичный и давящий на виски стук.

Бум-бум-бум-бум.

Бубен. Он звучал не весело, не для пляски. Он звучал как пульс умирающего, который из последних сил цепляется за жизнь.

К этому звуку примешивался вой. Не волчий, а человеческий. Тонкий, бабий вой, от которого кровь стыла быстрее, чем от тридцатиградусного мороза.

Старик Хонт-Торум замер. Его спина, обтянутая оленьей шкурой, напряглась. Он задрал голову, принюхиваясь к дыму, словно старый пес.

К нам навстречу никто не выбежал с копьями. Лагерь был парализован горем. От ближайшего чорга — большого чума в центре — отделилась фигура. Женщина. Она бежала к нам, спотыкаясь в глубоком снегу, и что-то кричала, разрывая воздух руками.

Хонт-Торум сделал шаг ей навстречу. Она упала перед ним на колени, обхватив его унты, и заговорила быстро, захлебываясь слезами. Я не понимал ни слова, но мне и не надо было быть лингвистом. В моем прошлом — или будущем — я слышал этот тон сотни раз. Так говорят матери, когда надежда уже собрала чемоданы и стоит на пороге.

Старик покачнулся. Железная маска вождя треснула, на секунду обнажив лицо сломленного отца.

Он повернулся ко мне. В его глазах больше не было угрозы. Там была пустота.

— Моя дочь… — прохрипел он по-русски. — Уходит. Духи зовут. Злые духи.

— Что с ней? — спросил я, машинально поправляя сумку с аптечкой на боку. Рефлекс сработал быстрее мозга.

— Медведь-шатун порвал. Три дня назад. Шаман бьет в бубен, просит Лулуме. Но Лулуме не слышит. Жар съедает ее.

Я переглянулся с Игнатом. Он нахмурился.

— Плохо дело, Андрей Петрович. Если дочь вождя помрет пока мы здесь… Нас обвинят. Скажут — сглазили, принесли смерть. Не видать нам угля, как своих ушей.

— Или угля, или голов, — буркнул Фома.

Я шагнул к старику.

— Веди, — сказал я твердо. — Я лекарь. Я умею говорить с духами болезней. Может, мои духи сильнее.

Хонт-Торум посмотрел на меня с сомнением. Потом поправил мой топор, торчащий у него за поясом. И махнул рукой.

— Идем. Только тихо.

Мы нырнули в низкий вход чума, откинув тяжелую, засаленную шкуру.

В нос ударил такой смрад, что меня чуть не вывернуло. Пахло прогорклым жиром, старой кожей, дымом… и отчетливым, сладковатым запахом гниющего мяса. Запахом гангрены и сепсиса.

Внутри было жарко и душно. Посреди чума горел очаг, отбрасывая пляшущие тени на наклонные стены. А вокруг очага скакал он.

Шаман.

Это было зрелище не для слабонервных. Тощий мужик в странном балахоне, увешанном сотнями костяных побрякушек, птичьими черепами и полосками меха. На лице — маска из бересты с черными прорезями для глаз. Он бил в плоский бубен колотушкой, извиваясь всем телом и выкрикивая гортанные звуки, похожие на кашель.

А на оленьих шкурах, укрытая дорогими мехами, лежала девушка.

Совсем молодая. Черные волосы разметались по шкуре, мокрые от пота. Лицо, красивое, скуластое, сейчас горело неестественным румянцем. Губы потрескались. Она металась в бреду, что-то шепча, её грудь ходила ходуном, втягивая спертый воздух короткими, судорожными глотками.

Но мой взгляд сразу упал ниже.

Правая нога была обнажена до бедра. Чудовищно распухшая, синюшно-бордовая. Рана на бедре, замотанная какой-то грязной травой и тряпками, пульсировала. От неё вверх, к паху, тянулись зловещие красные полосы. Лимфангит.

Я шагнул ближе, игнорируя шамана, который зашипел на меня, как рассерженный гусак.

— Отойди, — бросил я ему, не отрывая взгляда от ноги.

Пальпация уже была не нужна, диагноз был написан на коже багровыми буквами. Глубокая флегмона, переходящая в сепсис. Медвежий коготь занес инфекцию глубоко в мышцы. Гной ищет выход и не находит, отравляя кровь.

Шаман заслонил собой больную, затряс колотушкой перед моим носом.

— Хул! Кхез! — заорал он, брызгая слюной сквозь маску. — Уходи! Чужак! Ты принес холод! Ты мешаешь духам!

Хонт-Торум стоял у входа, разрываясь между верой предков и отчаянием.

— Она умирает, отец, — сказал я, поворачиваясь к вождю. Я говорил жестко, цинично. Времени на политесы не было. — Твой прыгун с бубном может стучать хоть до весны. Он не выгонит гной. Яд у неё в крови. Если не выпустить его сейчас — к утру ты будешь петь погребальную песню.

Старик вздрогнул.

— Что ты сделаешь? — спросил он.

— Я разрежу. Выпущу зло наружу.

Шаман взвизгнул, услышав перевод Фомы.

— Резать⁈ Железом⁈ В священном чуме⁈ Смерть! Он хочет убить ее!

Он замахнулся на меня колотушкой.

Рефлексы из прошлой жизни, где пьяные пациенты с ножами были нормой, сработали мгновенно. Я перехватил его тощую руку, скрутил и оттолкнул. Шаман отлетел к стене, запутавшись в своих побрякушках. Бубен жалобно звякнул.

— Игнат! — рявкнул я. — Придержи этого клоуна. Только пожалуйста, аккуратно, не покалечь.

Ему дважды повторять не пришлось. Он навис над шаманом горой.

Я скинул тулуп, оставшись в свитере. Закатал рукава.

— Фома, кипяти воду. Быстро! Мне нужен самый крутой кипяток. Тряпки чистые есть? Нет… конечно нет.

Я рванул свою сумку. Достал рулон марли, банку спирта, скальпель в футляре.

— Держите её, — скомандовал я воинам, стоявшим у входа. — Крепко держите. Будет больно. Сейчас она будет кричать, но вы не должны отпускать. Иначе я перережу артерию, и тогда точно конец.

Двое дюжих вогулов нерешительно подошли, прижали девушку к подстилке.

Я обработал руки спиртом. Обдал лезвие скальпеля огнем над очагом. Сталь посинела.

— Ну, с Богом, — прошептал я. — Или с вашим Торумом. Мне без разницы, лишь бы помогло.

Я склонился над ногой.

Трава, прилепленная к ране, присолха к корке. Пришлось отмачивать спиртом. Когда я снял повязку, запах усилился стократно. Ткани были напряжены, как барабан. Кожа лоснилась.

— Свет! — крикнул я. — Фома, лучину ближе!

Я нащупал точку максимальной флюктуации.