Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Готовь сани. Но не под уголь. Грузи… соль. Мешков пять. Топоры — лучшие, наши, штук десять. Ножи охотничьи, в масле. Иголки. Нитки. Ткань красную, яркую. Зеркала — если у Марфы найдутся. И спирт. Чистый. Не для питья — для дела.

— Топоры? — удивился Архип. — Ты им оружие дашь?

— Топор — это жизнь в тайге, Архип. Костяным топором избу не срубишь. Я предложу им металл не для убийства, а для жизни. Посмотрим, что перевесит — ненависть к чужакам или здравый смысл.

— А если не выйдет? — тихо спросил Сенька, баюкая руку. — Если они сначала стреляют, а потом смотрят?

— Тогда, — я усмехнулся, хотя веселья внутри не было ни грамма, — тогда у вас будет новый начальник. Или два. Архип, Степан — остаётесь за старших. Если через трое суток не вернусь — жгите все, что горит, хоть заборы, но лазарет грейте. И шлите людей на «Волчий».

— Андрей Петрович…

— Выполнять!

Я снова посмотрел на черный, блестящий кусок угля. Спасение и смерть в одном флаконе. Как всегда в этом чертовом веке.

— Фома, отогревайся час. Потом выходим. Сенька — в лазарет на перевязку.

Ирония судьбы: я принес сюда паровые машины и радио, а теперь, чтобы спасти всё это, мне придется идти в каменный век и договариваться с шаманами. Ну что ж. Дипломатия — тоже наука. Надеюсь, вогулы оценят мою сталь.

* * *

В предрассветных сумерках наш лагерь напоминал лежбище огромного, продрогшего зверя. Паровик еле слышно сипел, экономя последние крохи тепла, трубы бараков курились тоненькими струйками, а мороз давил так, что воздух казался густым, как кисель. Минус тридцать, не меньше.

Я стоял у саней и лично проверял укладку груза.

— Ты, Андрей Петрович, прости за прямоту, но ты умом тронулся, — пробурчал Архип, подавая мне тяжелый сверток, промасленный и укутанный в мешковину. — Это ж состояние целое. Мы этот металл неделю ковали. Пять топоров из стали! Три ножа охотничьих! Да за них на ярмарке в Ирбите можно столько всего выменять! А ты их — лешим в подарок?

Я принял сверток. Тяжелый. Приятно тяжелый. Внутри лежали не просто топоры. Это были шедевры кузнечного искусства, выкованные из нашей, «вороновской» стали, с правильной закалкой, бритвенной заточкой и топорищами из выдержанной березы, подогнанными так, что в руке сидели как влитые.

— На ярмарке, Архип, нам сейчас никто угля не насыпет, — ответил я, укладывая сверток на дно саней поверх мешков с солью. — А то, что на них выменять можно — им горн да домну не нагреешь.

Я развернул следующий тюк. Ткань. Плотное красное сукно, яркое, как свежая артериальная кровь на снегу. И ситец — цветастый, «веселенький», какой любят бабы по деревням.

— Бусы надо было брать, — всё не унимался Игнат, стоявший у ворот. — Стекляшки. Водку паленую. Дикари это любят. А мы им товар первого сорта везем. Балуешь ты их, барин.

— Я не балую, Игнат. Я уважаю, — я запихнул ткань между тюками. — Бусы — это для дураков. А вогулы — охотники. Им выживать надо, а не наряжаться. Топор для них — это жизнь. Нож — продолжение руки. Если они увидят, что я привез не мусор, а вещь, которая прослужит внукам, — разговор будет другой.

Я подошел к последнему, самому маленькому ящику. Он был обит жестью и закрыт на засовку. Моя личная аптечка. Не та, которую я носил на бедре, а расширенный набор. Спирт, йод (вернее, его аналог, который мы тут набодяжили), чистые бинты, хирургические инструменты, хинин, соли ртути (единственное, что было от кожных болячек).

— А это зачем? — спросил подошедший Степан. — Думаешь, лечить их придется?

— Думаю, у них тоже дети болеют, Степан. И старики. Шаман бубном грыжу не вправит и заражение крови не заговорит. А я смогу. Это — мой главный козырь. Сталь они могут и у других добыть, хоть и хуже качеством. А жизнь купить негде.

В этот момент скрипнула дверь лазарета. Я обернулся.

Анна бежала ко мне по снегу прямо в наброшенном на плечи платке, без тулупа. Лицо бледное, глаза огромные, полные слез и страха.

— Андрей!

Она вцепилась в мой рукав, и я почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Не ходи, — зашептала она, глядя мне в глаза. — Бога ради, не ходи! Это же самоубийство! Они не станут разговаривать! Сенька сказал — они стреляют без предупреждения!

Я аккуратно взял её за плечи. Она была ледяная.

— Аня, иди в тепло. Простудишься.

— Плевать я хотела на простуду! — крикнула она, и в голосе прорезались истеричные нотки. — Ты понимаешь, что делаешь? Ты суешь голову в пасть зверю! У нас есть ружья, у нас есть люди! Пошли отряд! Отбейте этот уголь силой, если надо! Зачем тебе самому туда идти? Ты же не солдат, ты инженер, ты врач! Ты мне нужен живым! — Последнее она выпалила с таким надрывом, что комок подошел к горлу.

Я прижал её к себе. Чувствуя, как колотится её сердце через слои одежды.

— Силой не выйдет, Аня, — сказал я тихо, прямо ей в ухо, накидывая свой тулуп поверх платка. — Это их лес. Мы там слепые котята. Перещелкают нас по одному. И уголь не дадут, и людей положим. А мне сейчас каждый штык дорог.

— Но почему ты⁈

Она подняла голову. По щекам текли слезы, замерзая на морозе.

— Потому что только я знаю, что такое дипломатия, когда в тебя целятся, — я вытер большим пальцем слезу с её щеки. — И потому что я отвечаю за вас всех. Не только за тебя. За всех людей.

— Ты не вернешься… — прошептала она, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у меня самого защемило сердце.

— Вернусь. Я живучий, ты же знаешь.

Я отстранил её, глядя в глаза.

— Или мы договоримся, Аня, или замерзнем. Третьего не дано. Иди. Жди меня. Через три дня.

Я развернулся и прыгнул в сани, поправляя лыжи и не давая себе шанса передумать.

— Трогай! — скомандовал я.

Игнат свистнул. Полозья скрипнули, и мы двинулись к воротам, оставляя за спиной теплый дым лагеря и плачущую женщину, которая стала мне дороже всех патентов мира.

* * *

Тайга встретила нас тишиной. Не той благостной, храмовой тишиной, о