Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

Припасы, что вы дали — спасение. Без хлорки мы бы захлебнулись. Тимофей передает поклон матери. Скажите ей, что он ест досыта и спит… иногда.

Город выстоит. Есин теперь молится на ваше имя. Пользуйтесь этим.

Ваш П. И. Арсеньев'.

Я опустил руку с письмом. В груди разжался тугой узел, который я носил все эти дни.

Получилось. Старик справился. И Тимофей.

— Что пишут? — спросил Степан.

— Пишут, что мы победили, — я позволил себе короткую, злую улыбку. — Есин теперь наш с потрохами. «Школа Воронова»… надо же.

Я вышел из амбара во двор. Вечер опускался на лагерь, мороз крепчал, звезды высыпали на небе колючей крошкой.

Всё складывалось. Радио будет. Власть в губернии у нас в кармане. Эпидемия отступает. Мы выжили. Мы стали сильнее.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Вкус победы был острым, пьянящим. Казалось, теперь нас ничто не остановит.

Дверь конторы скрипнула за спиной. Тяжелые, грузные шаги по утоптанному снегу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Только один человек в лагере ходил так, словно вбивал сваи каждым шагом.

Архип.

— Добрый вечер, Андрей Петрович, — его голос прозвучал глухо, без обычной бодрости.

Я обернулся. Кузнец стоял без шапки, пар валил от его лысой головы. Лицо черное от въевшейся угольной пыли, но глаза… В них не было радости от привезенного обоза. В них была черная, беспросветная тоска.

— Что с тобой, Архип? — спросил я, чувствуя, как эйфория от победы улетучивается, сменяясь привычной настороженностью. — Радоваться надо. Железо привезли, цинк, медь. Работы теперь — непочатый край.

— Радуюсь, — буркнул он, глядя в сторону, на дымящую трубу котельной. — Только вот… ковать твое железо, Андрей Петрович, скоро будет не на чем.

— В смысле? — не понял я.

Архип тяжело вздохнул и ткнул пальцем в сторону угольной кучи возле котельной. Даже в сумерках было видно, что куча жалко осела, превратившись в грязный холмик.

— Я сейчас остатки перекидал. Скребли по земле, вместе со снегом и грязью.

Он перевел взгляд на меня.

— Три дня, Андрей Петрович. Три дня — это если на половинном ходу, чтоб только трубы не полопались. На четвертый день котлы встанут. Насосы встанут. Лазарет остынет.

Я молчал. Удар под дых. Мы привезли реагенты для будущего, но нам нечем топить настоящее.

Радиостанцию не собрать за три дня. Но за три дня можно умереть от холода. Или потерять шахты, которые зальет водой.

Победа растаяла, как пар изо рта. Реальность снова взяла меня за горло ледяной рукой.

— Игнат знает? — спросил я.

— Нет еще. К тебе первому пришел.

— Собирай людей, Архип, — тихо сказал я. — Тех, кого мы готовили неделю назад. Самые крепкие, переболевшие или чистые. Сани, кирки, ломы. Палатки.

— На «Волчий»? — уточнил он. — Там снега по грудь. Мороз давит.

— На «Волчий», — кивнул я. — Другого пути нет. Будем грызть мерзлоту. Будем рвать жилы. Но уголь добудем.

Я посмотрел на запертые ящики с драгоценной химией. Как иронично. У нас есть все, чтобы связаться с Петербургом, но скоро не будет тепла, чтобы просто не замерзнуть.

— Выходим на рассвете.

Глава 4

Ночь перед выходом на «Волчий лог» выдалась душной, несмотря на трескучий мороз за окном. В конторе было накурено так, что хоть топор вешай — Архип дымил самокруткой, нервно меряя шагами комнату, Игнат чистил револьвер, скрежеща шомполом по нервам, а я тупо смотрел на карту, пытаясь найти на ней то, чего там не было: уголь.

До рассвета оставалось часа три. Три часа до того, как я погоню полсотни мужиков в ледяной ад, долбить мерзлую землю ради горстки дрянного, сернистого топлива.

— Андрей Петрович, — вдруг вскинул голову Игнат. — Слышишь?

Я прислушался. Снаружи выла метель, но сквозь вой пробивался скрип снега. Не тяжелый, обозный, а легкий, осторожный. Так ходят те, кто не хочет быть замеченным.

В дверь не постучали — поскреблись.

Игнат мгновенно оказался у порога, взведя курок.

— Кто?

— Свои, дядька Игнат, — глухой, знакомый бас.

Игнат распахнул дверь, впуская клуб пара и две заснеженные фигуры.

Фома. А вместе с ним и Сенька — молодой парень из староверов.

Вид у них был такой, словно они вернулись с того света, но черти выгнали их за плохое поведение. Фома был спокоен, как скала, только иней намерз сосульками на бороде, а Сенька шатался, баюкая правую руку.

— Где вас черти носили? — рыкнул Архип. — Мы тут головы ломаем, людей собираем, а вы в самоволку?

— Не в самоволку, — Фома прошел к столу и тяжело опустился на лавку. — Отец послал.

Я насторожился. Елизар слов на ветер не бросал. Если он отправил сына в тайгу в такой мороз, да еще втихую — значит, дело серьезное.

— Зачем послал? Почему не сказал? — спросил я, вставая.

Фома ответил не сразу. Он полез за пазуху своего обледенелого зипуна. Движения его были медленными, скованными холодом. Он вытащил что-то завернутое в тряпицу и с глухим стуком положил на стол, прямо поверх карты.

Развернул тряпку.

На столе лежал камень. Черный, маслянисто поблескивающий в свете маслянной лампы. Не рыхлый, бурый уголек, который мы жгли в буржуйках, а плотный, тяжелый кусок породы.

Архип подался вперед, его ноздри хищно раздулись. Он протянул руку, взял камень, царапнул ногтем. Не крошится.

— Антрацит… — выдохнул кузнец, и голос его дрогнул. — Андрей Петрович, это ж антрацит! Чистейший! Жирный! Такой в горне горит — железо плачет от счастья!

Я взял камень. Он был холодным и гладким, как стекло.

— Откуда? — тихо спросил я, чувствуя, как сердце начинает бить чечетку. — С Демидовских складов украли?

— Нет, — Фома покачал головой. — С земли взяли.

— В смысле — с земли?

— В прямом. Выход пласта. Прямо на поверхности. Снег разгребли, а он там горой лежит. Бери — не хочу. Не копать, не долбить. Лопатой грузи.

Мы с Архипом переглянулись. Уголь на поверхности. Антрацит. И не за тридевять земель, а…

— Далеко? — спросил Игнат.

— Два дня пути, если налегке, даже полтора, — ответил Фома. — На север.