Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

– Ну что ты врешь? – возмутился он и оттянул пояс. – В эти брюки еще два меня влезет. И вообще, в конюшне работать как-то приятнее, чем по ночам на кладбище гробы откапывать. Тем более тут у каждого продукта полная информация вплоть до фермера, который вырастил. А там полный отстой, жуешь себе и думаешь, а были ли у этого дохляка все прививки?

Я поперхнулась: не ожидала, что Рэнди затронет наша человеческая любовь к продуктам с приставкой эко. Ну и трупаки с кладбища – русская рулетка. Откуда мы знаем, отчего он умер? А споры сибирской язвы, говорят, столетиями живут.

Я подозрительно посмотрела на Рэнди.

– Чего? Я ел с осторожностью и зубы потом чистил! – Гуль торжественно потряс пирожком. Откуда он его достал, можно было не спрашивать: между лавок шныряли маленькие чумазые дети с лотками. Товары на любой вкус, от пирожков до батареек.

– Все равно фу, – подвела итог Мия. – Напомни мне, как вернемся, сходить в медпункт и сдать все анализы.

– Как ты могла заразиться? По воздуху?

– Ты мне все ноги обжевал… Там, у кактусов!

– И чего? Я же не надкусил. А слюна довольно безопасна.

Я хотела сказать, что слюна тоже кишит всяким бактериологическим фоном, но не стала. Если честно, их мирные переругивания мне нравились, внушали чувство безопасности. Пока рядом кто-то с кем-то спорит, причем по поводу самой невероятной и бессмысленной ерунды, значит, все в порядке, все целы, вместе и полны энергии. Даже если сейчас мы в… сложной жизненной ситуации, она больше не казалась безвыходной. Просто выход наверняка опять придется проделывать в тупике собственной головой.

А тут и представление началось. Сперва весь свет погас, и сцена вместе с рядами скамеек потонула в сиреневом мраке позднего августовского вечера. Потом заиграла веселенькая музыка, лампочки снова вспыхнули (но не все, возможно, часть продаваемых тут батареек была как раз от них), и парочка цыган-акробатов с успехом покрутили ногами, руками, походили колесом и посверкали белозубыми улыбками.

Далее пошла тяжелая артиллерия в виде тетушки Софы и Ромэна с пронзительным романсом. Я и не заметила, как глаза стали на мокром месте. Судя по всхлипыванию рядом и зловещему чавканью, мои спутники тоже прониклись.

Но вот апогей программы, так сказать, ее гвоздь без шляпки, но с золотой цепью на груди. На сцену торжественно поднялся Морис с гитарой в руках.

– А он играть умеет? – засомневался Рэнди.

– Полдня тренировался, – отозвалась Мия.

– Главное, чтобы помидорами не закидали… – выразила я общие опасения.

– Да уж, я их с куста сегодня ел, жалко.

Осторожно взяв первые аккорды, Морис затянул один из стихов Гумилева, переложенный на лиричный лад.

– Однообразные мелькают, все с той же болью, дни мои…

А мы застыли в изумлении. Нет, мы, конечно, догадывались, что наш товарищ – сущность многогранная и наделенная уймой талантов, но его голос, казалось, проникал внутрь каждого, заставляя трепетать в ожидании продолжения. Я даже на мгновение задумалась, не использовал ли он гипноз. С него станется и это уметь.

Стих закончился, пару секунд стояла гробовая тишина, а потом громыхнули овации. Мы тоже встали и похлопали Морису от души. Были бы цветы, подарила бы, да что-то и в голову не пришло подготовиться. Впрочем, и без нас Мориса закидывали не тухлыми овощами, а цветами, причем даже розами.

– А мы боялись, – хмыкнул Рэнди.

– Полный успех! – К нам протиснулся Ромэн и довольно хлопнул гуля по плечу. – Может, ты тоже петь умеешь?

Рэнди сообразил, что артисты – существа высокодуховные и менее привязаны к материальному, а значит, кормить будут редко и тем, что пришлют поклонники, поэтому помотал головой.

А потом праздник пошел по накатанной, концерт плавно превратился в ночные посиделки, с кострами, гитарами и танцами. Ближе к середине ночи мы с Мией доползли до нашей клетушки и рухнули на кровать, даже не став драться за одеяло.

Я уснула, едва переоделась в допотопную сорочку, и голова коснулась подушки. Столько впечатлений – вроде бы только вчера боролась с платьем, собираясь на бал в ЗОБ, и вот я вернулась с концерта цыганско-индейской самодеятельности, непривычно лохматая, уставшая как собака, но отчего-то умиротворенная. Так и уснула, не додумав до конца ни одну мысль.

Мне показалось, я проспала всего ничего, как услышала тихий стук в стекло. Понадобилось немного времени, чтобы сообразить, что это кто-то кидается камешками в окно, а я страсть как не люблю, когда меня будят. Мия сладко сопела, спрятав лицо в подушке, я осторожно выбралась из-под одеяла, поежилась от неожиданно холодного пола под босыми ступнями и подошла к единственному узкому окошку, сквозь которое лился призрачный лунный свет. Внизу, во дворе, стоял Амилота и манил ладонью.

Я уперла руки в бока и задумалась, какой именно жест показать ему в ответ, чтобы он понял мои чувства. Решила, что, какой бы ни выбрала, он точно обидится, поэтому вздохнула и вышла из нашей клетушки и побрела искать в чужом незнакомом доме выход. Лайз наверняка там уже уснул в ожидании, пока я обнаружила лестницу в приемную салона, а оттуда – дверь во внутренний дворик. У Софы была целая усадьба, которая снаружи выглядела как неприметный магазинчик с надстройкой в виде второго этажа, имелась тут и зона отдыха для взрослых и детей – садовые качели, мангал, надувной бассейн и все прочие блага.

Амилота отирался возле качелей с полосатым навесом.

– Ты же свалил в закат? – буркнула я вместо приветствия. Ночной холодок забрался под просторную ночнушку, и я зябко поежилась.

– Решил попрощаться нормально.

У меня, как говорится, сердечко екнуло.

– В смысле попрощаться?

– В том смысле, Кудряшова, что я и правда должен вернуться на Темный факультет. Я там все еще работаю.

Лицо у него при этом было непроницаемым, как новенький кирпич. Я вцепилась в складки ночнушки и прямо спросила:

– Каковы шансы?

– Не оказаться в желудке у Миллхауса? – кривовато усмехнулся Лайз.

– Типа того. – Я насупилась. – Это уже не смешно, Лайз. Ты ничего не можешь сказать, да и фиг бы с этим, но я не дура и понимаю, что за самоуправство тебя по головке не погладят. А учитывая, что ты