Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Абрамович молчал. Потом кивнул — медленно, с видом человека, который понял больше, чем ему сказали.

— Я не буду больше говорить об этом, — сказал он. — И ему скажу то же самое.

— Спасибо.

Они помолчали — не неловко, а так, как молчат, когда между людьми что-то устоялось и укрепилось.

— Чай будете? — спросил Абрамович.

— Буду, — сказала Роза.

Краузе между тем не сдавался — просто изменил подход. Он был умным человеком и умел признавать, когда прямой путь закрыт. Прямой был закрыт — это он понял после того первого разговора в галерее. Значит, нужен был другой путь — более длинный, более терпеливый, менее очевидный. В марте он прислал Розе через Абрамовича небольшой пакет. Внутри были три тюбика масляных красок — хороших, французских, той марки, которую она никогда не могла себе позволить. К ним — короткая записка, написанная аккуратным, чуть формальным почерком: “Для вашей работы. Без каких-либо условий. Ф.К.”.

Роза смотрела на краски долго. Они были красивые — в золотистых металлических тюбиках, с тиснёными названиями цветов. Ультрамарин. Кадмий жёлтый. Кармин. Именно те цвета, которых ей всегда не хватало. Но она завернула их обратно и отправила с Абрамовичем назад.

— Он не обиделся? — спросила она на следующий день.

— Сказал, что понял, — ответил Абрамович. — И добавил, что оставляет за собой право попробовать ещё раз.

Роза усмехнулась — коротко, без злобы.

— Пусть пробует, — сказала она. — Это его право. Отказывать — моё.

Следующая попытка была другой. Краузе написал ей письмо — длинное, по меркам деловых писем, на двух страницах. Он не говорил о сожительстве и не предлагал содержание. Он писал о её работах — конкретно, со знанием дела, называя работы по названиям и объясняя, что именно в каждой его задело. Он писал, что знает галеристов в Бостоне и Вашингтоне, которые работают с молодыми художниками, и что готов сделать несколько рекомендательных писем, если она захочет расширить круг покупателей. Писал, что ни о чём не просит взамен — только права иногда приглашать её на обед и говорить об искусстве. Это было умнее, чем краски. Роза читала письмо дважды — первый раз быстро, второй — медленно. Потом положила его на стол, вышла на пожарную лестницу и долго смотрела на крыши. Апрельский ветер трепал её волосы — они отросли за два года, уже до плеч, и она убирала их в простой узел, который всегда растрёпывался к вечеру. Потом подумала о Кэле — о том, как он дарил ей “Сердце океана”. Как он говорил, что любит её, — а в голосе была интонация человека, называющего цену на рынке. Как каждый его подарок был не подарком, а вложением. Ведь она была для него по сути просто красивой, дорогой вещью — предметом коллекции, которую надо было держать за стеклом и показывать гостям. Краузе был другим. Или хотел казаться другим. Но что-то в нём — в этой терпеливой, умной настойчивости, в этом умении выбирать нужные слова — напоминало ей ту же логику. Логику человека, который привык получать то, что хочет, и умеет долго ждать. Она вернулась в комнату, взяла письмо, написала ответ — коротко, вежливо, без резкости: “Уважаемый господин Краузе. Я благодарна вам за добрые слова о моих работах и за предложение рекомендаций. Однако я предпочитаю пока развиваться самостоятельно, своим путём — каким бы медленным он ни был. Это не недооценка вашей помощи, а просто выбор, который важен для меня. С уважением, Роза Доусон”.

Отправила с мальчиком-посыльным на следующее утро. Краузе больше не писал — по крайней мере, в ближайшие месяцы. Но Абрамович сказал, что он всё так же иногда заходил, смотрел на её работы, покупал. Молча, вежливо. Как человек, который не торопится. Роза перестала думать о нём. У неё было много другого, о чём думать. У неё появился творческий сдвиг, потому что именно весной и летом 1914 года — что-то изменилось в том, как она рисовала. Она и сама не могла объяснить это изменение словами — только чувствовала его в том, как рука движется по бумаге. Она стала меньше думать до того, как начать. Раньше она всегда знала наперёд: вот сюжет, вот композиция, вот откуда падает свет. Это было правильно, это давало результат — но результат был предсказуемым. Она сама это чувствовала: смотришь на готовую работу и видишь то, что планировал увидеть. Никаких сюрпризов. Она вспомнила, что Джек рисовал иначе. Она помнила это — как он садился с остро заточенным карандашом и начинал рисовать, не зная заранее, что выйдет. Как линия тянулась куда-то, и он следовал за ней, а не вёл её. Она начала пробовать делать, как он. Поначалу выходила неловкость — рука уходила не туда, пропорции нарушались, то, что было у неё в голове, не совпадало с тем, что появлялось на бумаге. Она останавливалась, злилась, начинала снова. Но потом — постепенно, не сразу — начало получаться что-то другое. Не то, что она планировала. Что-то лучше. Девочка с монетой была первой из таких работ. Потом были другие.

В апреле она шла мимо строительных лесов на углу Делансей-стрит и увидела, как двое рабочих в перерыв едят, сидя прямо на балке, высоко над землёй, болтая ногами в пустоту, — спокойно, как на лавочке в парке. Один что-то говорил, другой смеялся. Внизу шумела улица, а они сидели над ней, как птицы, и им было всё равно. Роза остановилась, запомнила детали и вечером нарисовала. Абрамович назвал работу “Над городом” и повесил на лучшее место.

В мае — женщина на рынке Хестер-стрит, которая примеряла шляпу прямо посреди торговых рядов, глядясь в маленькое зеркальце, пока вокруг неё торговались, толкались и кричали. Выражение её лица — сосредоточенное, счастливое, совершенно отрешённое от окружающего хаоса — было таким, что Роза почти засмеялась, когда увидела, и потом рисовала с тем же ощущением лёгкости. В июне — ночная улица после дождя. Она возвращалась домой поздно, и фонари отражались в мокрой брусчатке, один фонарь был разбит — темнел провалом в светлом ряду — и возле него стоял полицейский в плаще, глядя на этот разбитый фонарь с таким видом, будто тот был виновен в чём-то серьёзном. Роза сделала набросок