Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

карандашом прямо на улице, на клочке бумаги, который нашёлся в кармане, и потом работала по нему целый вечер. Все эти работы — случайные, непридуманные, вырванные из потока жизни — Абрамович продавал быстрее, чем прежние. “Над городом”— ушёл за неделю. “Женщина и шляпа” — за три дня. “Разбитый фонарь” стоял дольше, но в конце июня его купила молодая пара, которая долго спорила между собой и наконец сошлась на том, что эта картина выглядит “странно, но правильно”.

Абрамович объяснял это по-своему:

— Люди хотят узнавать себя, — говорил он. — Не красоту, — красоты вокруг достаточно в журналах и на открытках. Они хотят увидеть то, что видели сами, но не успели разглядеть. Вы даёте им это. Вы умеете останавливать то, мимо чего все проходят мимо.

— Это Джек, — сказала Роза однажды. — Он научил меня смотреть так на обыденные казалось бы вещи.

— Значит, хороший он был человек.

— Да, — сказала она. — Хороший…

К июлю её доходы изменились. Не радикально — жизнь не переменилась в одночасье, как в сказках. Но изменилась ощутимо. Её работы стали продаваться по более высоким ценам: три, три с половиной, иногда четыре доллара за работу. Абрамович брал теперь больше её вещей одновременно — шесть, семь, иногда восемь работ висело в галерее, и оборот был живее. В лавке на Малберри-стрит хозяин тоже поднял цены на её маленькие рисунки — до пятидесяти центов, иногда до доллара — и они всё равно уходили. Кроме этого, появилось кое-что новое. В мае к ней обратилась женщина — миссис Хартли, жена адвоката из Мидтауна, которая видела работы Розы в галерее. Она хотела портрет своих двух дочерей — не официальный, пышный, каких делали модные портретисты, а живой, неформальный. “Такой, как вы рисуете”, — сказала она. — “Как будто я подглядела за ними в игре”.

Это был заказной портрет — первый в жизни Розы. Миссис Хартли заплатила восемь долларов за готовую работу, и это было больше, чем Роза зарабатывала в мастерской за две недели. Работа получилась хорошей. Обе девочки — семи и десяти лет — были нарисованы на фоне окна, играющими в какую-то игру с картами. Старшая хитро щурилась, младшая смотрела в карты с несчастным видом проигрывающего. Миссис Хартли была в восторге. Показала подруге. Та тоже захотела портрет. Так к лету у Розы образовалось несколько заказных портретов — небольших, неформальных, семейных. Платили по шесть-восемь долларов. Некоторые приходили через Абрамовича, некоторые — по рекомендации. В июле она подсчитала: за месяц вышло около двадцати двух долларов. Это было вдвое больше рентной платы — первый раз за всё время. Она сидела с бумагой и цифрами и смотрела на эту сумму долго. Потом сложила бумагу, встала и подошла к окну. За окном был знакомый двор-колодец, знакомые пожарные лестницы, знакомые крыши. Она прожила здесь больше двух лет. Мысль пришла вдруг — ясная и простая, как утренний свет: теперь она может позволить себе уйти отсюда. Но это было неожиданно трудным делом — не в техническом смысле, а в каком-то другом. Она уже привыкла к своей комнате. Привыкла к скрипу ступеней, к запаху кухни на первом этаже, к голосам соседей за тонкими стенами. Это была плохая жизнь — объективно, по любым меркам. Но это была её жизнь, и она знала каждую трещину в штукатурке и каждую неровность в полу. Уйти— означало начать что-то ещё раз. Снова привыкать, снова выстраивать. Она помнила, что это такое. Но потом вспомнила, как прошлой зимой лежала под двумя одеялами в пальто и всё равно мёрзла. Как носила воду на четвёртый этаж и однажды сломала ручку ведра, потому что от усталости не удержала его, когда поднималась по лестнице. Как надо было выстаивать очередь в туалет во дворе, причём в любую погоду. Как кашель соседа снизу врывался в её сны ночами. Поэтому она начала смотреть объявления. Нью-Йорк в 1914 году был городом резких контрастов в жилье. На одном краю — тенементы Нижнего Ист-Сайда и аналогичные районы: четыре-шесть человек в комнате, общий туалет во дворе, никакой горячей воды, сырость и клопы как данность. На другом — богатые особняки Пятой авеню и Пятьдесят восьмой улицы, где у каждого члена семьи была своя спальня, ванная комната с мраморными стенами и прислуга. Между ними — широкая, разнообразная полоса жилья для тех, кого называли средним классом. В неё попадали конторские служащие, учителя, младшие врачи, небольшие лавочники, журналисты, художники с установившейся репутацией. Их жильё концентрировалось в нескольких районах: Гринвич-Виллидж, западная часть двадцатых — тридцатых улиц Манхэттена, часть Бронкса. Гринвич-Виллидж привлекал Розу давно. Она бывала там несколько раз — заходила посмотреть на другие галереи, которых там было несколько, бродила по узким улицам, непохожим на строгую сетку остального Манхэттена. Район был богемным, пёстрым, жилым в особом смысле: здесь много лет селились художники, писатели, музыканты, политические активисты — люди, которым было важно жить рядом с людьми похожего склада. Улицы здесь петляли и назывались не цифрами, а именами. Дома были старые, но ухоженные — кирпичные, с высокими окнами, с маленькими садиками перед входом. Это было совсем другое место, чем Нижний Ист-Сайд.

Глава 14. Четыре шага в новую жизнь

В августе она нашла объявление. Сдавалась комната — нет, не комната: маленькая квартира из двух комнат на третьем этаже дома на Бедфорд-стрит, в самом сердце Гринвич-Виллидж. Это был старый четырёхэтажный дом, красного кирпича, с узким фасадом — таких в Виллидже было много. Квартира состояла из небольшой гостиной-мастерской и отдельной спальни. В квартире было — Роза читала это с особым чувством — центральное водяное отопление, общая ванная на этаже — одна на две квартиры, — и газовое освещение. Вода — горячая и холодная — в ванной. Отдельный вход. Арендная плата — двенадцать долларов в месяц. Это было вдвое больше, чем она платила на Нижнем Ист-Сайде. Это было много. Но это было возможно — если продолжать работать так, как она работала последние два месяца. Если не будет провала. Если продажи удержатся на нынешнем уровне. Она сложила объявление, положила в карман и три дня носила его с собой, не принимая решения. На третий день достала снова, прочитала ещё раз и пошла смотреть квартиру. Хозяин был пожилым итальянцем по имени синьор Валентини — сухой, аккуратный человек с седыми усами и манерой разговаривать медленно, тщательно подбирая английские слова. Он показал