Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

меня,— поэтому даже за щедрое вознаграждение никто из них ничего не расскажет о соседе, которого люто ненавидит и пять минут назад готов был прирезать .— Он смотрел на Кэла слегка насмешливым взглядом. — Господин Хокли, я хочу сказать вам прямо: то, что я делаю, — это достаточно медленная и кропотливая работа. Найти человека только по одному внешнему описанию и имени в Нью-Йорке, всё равно, что суметь найти иголку в стогу сена. Вот если бы у меня была её фотография...

— Фотографии нет.

— Я знаю. Тогда мне нужен кто-то, кто её знал в лицо и может ходить по районам и опрашивать людей. Один человек — я сам — это медленно. Если вы готовы увеличить бюджет...

— Сколько? — перебил Кэл.

Доббс назвал сумму. Кэл смотрел на него несколько секунд.

— Продолжайте работу, — сказал он. — В том же объёме. Бюджет пока не увеличиваю.

Доббс кивнул — без обиды, профессионально.

— Ещё одно, — добавил Кэл. — Благотворительные организации помогали выжившим, пока те не устроятся. Они могли направлять людей на работу — в мастерские, прислугой, на фабрики. Проверьте их рекомендательные записи за апрель-май двенадцатого года.

— Я проверял, — сказал Доббс. — Большинство организаций записи не вели или вели небрежно. Но я могу попробовать ещё раз — более систематично. — Он встал, взял шляпу. — Я пришлю отчёт через две недели.

— Через две недели, — повторил Кэл.

Доббс ушёл. Кэл оставался в кресле ещё несколько минут, глядя на погасший камин. Потом позвал Карра. Последние месяцы 1914 года, дела в бизнесе шли плохо. Это была уже не то “плохо”, которым можно было назвать просто неудачным кварталом. Это было системное, медленное, неостановимое ухудшение, которое Кэл видел в цифрах каждую неделю и которое не поддавалось ни одному из тех инструментов, которые он привык применять. Сталелитейная отрасль переживала трансформацию. Старые контракты заканчивались, новые давались с трудом — конкуренты на Среднем Западе работали с более низкой себестоимостью благодаря новым технологиям, которые Кэл всё откладывал внедрять, считая расходы преждевременными. Теперь выяснялось, что преждевременными они не были. Железные дороги — его традиционные покупатели — сокращали закупки рельсов: основная сеть была проложена, новые линии строились медленнее. Угольные шахты приносили меньше, чем прежде: цена угля упала, а профсоюзные требования выросли. Банк “Моргана” прислал уведомление об очередном пересмотре условий. На этот раз это была — не просьба, а требование: дополнительное обеспечение по займу или досрочное погашение части долга. Карр сидел напротив и говорил тихо, без драматизма — он умел доносить плохие новости спокойно, что само по себе было ценным качеством:

— Если продать угольный пакет сейчас — это закроет требование банка и даст небольшой запас ликвидности. Но это пятая часть регулярного дохода.

— Я знаю, — сказал Кэл.

— Если не продавать — нужно найти другое обеспечение. Один из нью-йоркских домов, например.

— Нет, я не готов…

— Тогда уголь.

Кэл молчал.

— Или, — добавил Карр, помолчав, — если бы удалось найти значительный ликвидный актив другим путём... — Он замолчал, поняв, что зашёл не туда.

— Ожерелье, — мрачно произнёс Кэл.

— Я не имел в виду...

— Не юли, Карр — Кэл встал и подошёл к окну. — Ты всё правильно понимаешь. Если бы то самое ожерелье, какое я имел глупость подарить своей будущей жене, было у меня здесь. Сейчас. Все вопросы закрылись бы сами собой. Сейчас этот бриллиант стоит по меньшей мере двести- триста тысяч долларов. А из-за поднятой шумихи газетчикам по поводу гибели “Титаника" — теперь все вещи спасённые с него становятся в несколько раз дороже, это значит ожерелье могло потянуть бы сейчас и на бо́льшую сумму…Банки стояли у меня в очереди умоляя положить его под проценты к ним и готовы были бы мне дать любой кредит. Поэтому, если Роза всё таки жива и камень при ней,— это решило проблему с банком и дало бы время на реструктуризацию. — Пауза. — Она не имеет на него никаких прав. Мы не были женаты. Это моя собственность. Я имею право требовать возврата ожерелья.

— Юридически — да, — осторожно сказал Карр. — Но чтобы требовать возврата, нужно сначала найти человека.

— Доббс работает.

— Понимаю. — Карр убрал бумаги. — Я сделаю запрос на реструктуризацию в банке. Попробуем выиграть время.

— Делайте.

Ужин в тот вечер был молчаливым.

Руфь давно научилась читать настроение Кэла по тому, как он садился за стол: если прямо — можно говорить. Если ссутулившись, держа бокал ещё до того, как подали первое, — лучше молчать. Сегодня был второй случай. Но Руфь, в отличие от прислуги, молчать умела лишь до определённого предела. Она слышала разговор — не намеренно, дверь библиотеки была приоткрыта, и несколько фраз долетело до гостиной, где она сидела с шитьём. Она не слышала всего, но “Доббс”, “ожерелье” и “она жива”— сложились в её голове словно мозаика с той скоростью и точностью, на которую способен ум человека, давно ищущего подобные знаки. Роза могла быть жива! Эта мысль — которую Руфь давно, тайно, никому не признаваясь, держала в себе, как держат раскалённый уголь в сложенных ладонях, — вдруг получила форму и вес. Кэл нанял детектива. Это означало, что он тоже думал об этом. Что он не был уверен в её гибели. Руфь отложила шитьё, сложила руки на коленях и некоторое время сидела совершенно неподвижно, думая. Если Роза жива, если её найдут — и если брак всё-таки состоится — то всё, что было разрушено ночью с четырнадцатого на пятнадцатое апреля 1912 года, можно будет восстановить. Не полностью. Но достаточно. Достаточно, чтобы снова жить так, как она привыкла жить, — в тепле, в достатке, с положением в обществе, которое давала фамилия богатого зятя. За ужином она выждала, пока Харрисон подал второе, выйдет из комнаты, и как бы между прочим произнесла:

— Кэлвин, я хотела бы сказать вам кое-что…

Кэл поднял взгляд.

— Я знаю о детективе, — сказала она. — Случайно услышала. Я не подслушивала намеренно.

Повисла пауза. Кэл смотрел на неё.

— И что же?

Руфь сложила руки на столе — жест, который у неё всегда обозначал серьёзность намерений.

— Я хочу сказать вам, — произнесла она мягко, с той теплотой, которую умела включать как лампу, — что вы добрый человек, Кэлвин. Несмотря на