Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Старик произнес сухим, надтреснутым голосом:

— Входите, кан остывает. То, что тебе нужно лежит у меня уже давно, с того самого момента, как ты упал с коня.

Я замер. Давно? Я выехал из Чугучака, по моим представлениям, — всего с час назад…

Мы вошли в фанзу. Внутри стоял полумрак, но когда глаза привыкли к этому освещению, я огляделся. Как в обычном китайском доме, половину комнаты занимал кан, обмазанный желтой глиной. Одеял на нем не было, только соломенные циновки.

Старик прошел к кану, сел, и я смог рассмотреть его. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но все еще узнаваемо. Передо мной сидел все тот же Джалама, только теперь постаревший лет на тридцать. Тот, что пришел со мной, был относительно молод, ему не больше сорока. И почему-то он даже не удивился, увидев свою постаревшую версию.

На кане, рядом со стариком, стоял низкий столик из черного дерева. На нем две чашки с присохшими ко дну чаинками. Рядом — плошка, на ней деревянные палочки для еды. И тут же сверток, перевязанный красной нитью. И — что меня поразило до дрожи — мой кулон, который спас мне жизнь. Только теперь это были не разбитые пулей осколки, а целый камень. Он жил своей жизнью, мерцая алым, оранжевым, фиолетовым.

— Садись, — тихо сказал старик. — На кан. На пол не надо. На полу сидят те, кто еще не понял ничего о себе. Ты понял, не все, но многое.

Я присел рядом.

— Ты хочешь меня… — он пожевал губами, — его… — кивнул в сторону себя-молодого, — предупредить. Не надо. Я знаю, он знает.

— О чем предупредить? — я сначала удивился, но тут же вспомнил: действительно, было желание рассказать Джаламе, что ему отрежут голову и отвезут в Санкт-Петербург… хотя, когда это случится, то уже в Ленинград.

— О его смерти, — он кивнул в сторону Джаламы, стоящего у порога. — Или моей смерти. Но это не важно. Смерть — всего лишь один поворот колеса Сансары. Эти глупцы думали, что моя сущность находится в голове. Люди вообще слишком много значения придают мозгам, а это всего лишь орган, как рука, нога, желудок или печень. Садись, — и он похлопал по циновке сухой ладонью, похожей на птичью лапу.

Я сел. Циновка подо мной была теплой, прогретой на камнях кана. В ноздри проникли запахи глины, сухих трав, горьковатый дымок курительницы, и на миг мне показалось, чтоя снова в Чугучаке, что конь мой стоит у забора, и что этот день можно пережить заново — по-другому.

— Откуда ты знаешь меня? — спросил старика.

Старик усмехнулся. Он взял мою руку и приложил ладонью к стенке кана — туда, где слой был тоньше, и чувствовалось не просто тепло, а жар. Казалось, я слышу, как гудит пламя.

— Ты тот, кто упал с коня. Тот, кто должен был упасть, — ответил он. — Только в прошлый раз ты не пошел за мной, — он снова кивнул в сторону себя-молодого. — Ты остался в степи, стрелял, потом вернулся назад. Пришел конь и унес тебя в город. А здесь… — он обвел рукой стены фанзы, — здесь ты пришел.

Старик развязал красную нить на свертке, развернул ветхую, промасленную ткань, и я увидел карту. Не такую, какими пользуются географы, военные, путешественники. Эта карта была нарисована на тонкой, почти прозрачной рисовой бумаге — тушью, выцветшей до ржавого оттенка. Линии на карте совсем не напоминали дороги, горы, направления, они изгибались, закручивались в спирали, петли — словно кто-то нарисовал не горы и реки, а течение самой жизни. В местах, где несколько линий сходились в узел, были нарисованы значки, в которых я не без труда узнал кан. Грубо, схематично, но сомнений не было: та же прямоугольная возвышенность, линии дымоходов внутри, на кане оранжевая запятая — видимо, так обозначены хозяева этих мест.

Я смотрел на карту, хотя — скорее схему — и понимал: ходить сквозь эти линзы можно бесконечно. И не факт, что я найду тот мир. В котором осталась Настя, и в котором скоро родится мой ребенок. Я даже не прикоснулся к карте, а протянул руку, взял медальон и повесил на шею. Старик никак не возразил, он улыбнулся и сказал:

— Ключик-ключик, где замочек?

— В Беловодье замочек, — немного ворчливо ответил ему.

— А ты уверен, что это так? — усмехнулся старый Джалама. — К Шамбале… Агарте… Шангри-Ла… или к Беловодью, как говорите вы, надо подняться. А вы тянете высокое вниз, подстраиваете под свои, человеческие мерки небесное. Но — ты сам выбрал…

— Что я выбрал? — не понял его.

Впрочем, этих буддистов вообще понять невозможно, у них что ни слово, то метафора.

Старик посмотрел на меня серьезно и провел крючковатым пальцем по карте. Линии на бумаге дрогнули и я был готов поклясться, что шевельнулись, подстраиваясь под движение его пальца.

— Ты выбрал место, где тебя нет, — сказал он, и голос его становился все тише и тише с каждым словом. — Эта фанза — не дом, это след на перекрестке. Очередная иллюзия. Он построен не из глины и соломы, его вообще нет. Каждый камень в нем — чья-то не дожитая жизнь. Если ты не пройдешь дальше, твоя жизнь станет одним из кирпичиков в этом кане, в этой фанзе, или соломинкой в этой циновке.

Медальон на моей груди жил своей жизнью. Я снова чувствовал тепло, позабытое за эти годы. Повернул его камнем к собеседнику и вдруг будто открылось второе зрение: за спиной старика вместо стены мерцала пространственная линза. За ней кто-то разговаривал, я слышал неразборчивую речь, слышал плеск воды, слышал пение птиц.

— Все правильно, — старик покачал совершенно лысой головой. — Ты увидел свой след. Тот, который оставил когда-то. Иди по нему. Назад возвращаются по своим следам.

Я встал и, не обращая внимания на монахов — молодого и старого — шагнул в марево линзы.

На этот раз переход был спокойным, я оказался вроде бы в мире, но в то же время вне его. Трамвай, мое тело, крик кондуктора:

— Человеку плохо. Вася, тормози! Скорую вызывайте! Да отойдите, не толпитесь, дайте воздуха человеку!

Дальше я увидел мои похороны, на которых были те, с кем вот недавно отмечал мой