Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я наклонился и прильнул к её губам. Время замерло, я не стал его торопить.

— Вот глупые, и кто же на глазах у детей целуется? — услышал я голос дочери и с трудом оторвался от жены.

Настя покраснела, смущенно глянула на меня, отвернулась.

— Ужинать пора, — тихо сказала она.

Анисим вошел следом за Мрией, молча взял веник, смел осколки в совок.

— Маруська, пойдем к рукомойнику, по деревьям как лазать, так ты первая, а как руки мыть, так не дозовешься, — он взял её за руку и подвел к рукомойнику.

— Дядька Анисим, как командовать, так ты первый, а как в сухое переодеться, после того, как в ручье вымочился, так уже ума не хватает, — и девочка показала ему язык.

— Ох, и вправду! — Анисим всплеснул руками и ушел в смежную с горницей комнату, что-то уронил там, потом долго шуршал, перебирая вещи.

Вышел в свежей одежде, совсем такой, каким был при моем деде. Даже перчатки надел — белые, в которых прислуживал старому Рукавишникову.

— Садитесь, Федор Владимирович, я за вами поухаживаю, — торжественно сказал он, но смазал впечатление, всхлипнув и шмыгнув носом.

— Анисим, не до чинов сейчас, — я сел к столу, похлопал рукой по соседнему стулу. — Давай, присаживайся и рассказывай, что там за история была с Бокием?

— А что за история? Откупились мы от него. Приехал сюда, думал вас, Федор Владимирович, найти. Не нашел. Но вбил себе в голову, что вы к жене вернетесь. И к дочери, Маруська как раз только народилась. Я предложил ему обмен… Он оставляет нас в покое, а я отдаю ему твое имущество. Так сказать, безвозмездная помощь в борьбе за правое дело. Нам на прожитие сторговал только рудник… Этот вот, Потеряевский. Но соглядатая Бокий оставил, уверен в этом, — и Анисим вздохнул.

— А кто соглядатай, знаешь? — спросил его.

— А то не знать? Волчок вон, как мимо него идет, так шерсть дыбом и рычать начинает, — ответила вместо Анисима Настя. — Близко его ни к нам, ни к дому не подпускает. Уверена, что он уже в Барнаул скачет, чтобы телеграфировать в столицу о том, что ты вернулся. И что они к тебе прицепились?

— Думают, я дорогу в Беловодье знаю, — ответил жене. — Ну или в Шамбалу, как говорят буддисты.

— А ты знаешь? — спросила Настя.

— Знаю, — ответил я. — Давайте сейчас ужинать, ребенку спать, а утром уходим.

— Куда? — фыркнула девочка. — К молочным рекам и кисельным берегам?

— И в кого ты у меня такая заноза народилась? — рассмеялся я.

— Мамка говорит, что в тебя, — ответила девочка не по-детски серьезно. — А дядька Анисим говорит, что в деда Ивана Васильевича. Уж и не знаю, кому верить, — она состроила такую уморительную рожицу, что мы с Настей, переглянувшись, улыбнулись.

Анисим встал, повесил на руку полотенце и подошел к печи. Через пару минут поставил на стол тарелки с гречневой кашей, но сделал это так торжественно, будто подавал красную рыбу или консоме, не меньше.

Настя, было, начала вставать, чтобы подложить хлеба, но Анисим остановил её:

— Сидите, хозяйка, я сам… — он снова шмыгнул носом. — Поухаживаю в последний раз.

— Что ты такое говоришь, Анисим? — удивилась Настя. — Почему в последний? Нас хоронить собрался что ли? Или сам собираешься помереть?

Она нахмурилась и вопросительно посмотрела на него.

— Действительно, какие-то разговоры на ночь не добрые, — я отложил ложку, отодвинул опустевшую тарелку.

— Сердцем чую, что в дорогу собрался ты, Федя. И Настеньку с собой заберешь, и Марусю…

— Я — Мрия… — возразила дочь сонным голосом.

Встал, поднял её на руки, отнес в смежную комнату, положил на кровать.

Вернувшись к столу, серьезно посмотрел на Анисима, потом на Настю. Говорить им, что будет с Российской Империей не стал. Незачем им знать про то, что всего через два года случится расстрел забастовщиков на Ленских приисках, и это вызовет недовольство и волнения по всей стране. Про то, что Россия вступит в войну, которую потом назовут первой мировой, тоже не стал рассказывать. О революции, тем более, даже не заикнулся. А она уже скоро, уже через семь лет…

— Утром уходим с Потеряевки, — сказал я таким тоном, что ни Настя, ни, тем более, Анисим, не возразили.

— Туда?.. В Беловодье? — вздохнул Анисим. — Мне Иван Васильевич рассказывал, царствие ему небесное. Говорил, что одним глазком взглянул — и сразу счастливым стал. Сказал, что дорогу туда помнит, и был бы жив — пешком бы дошел.

— Да, Анисим, туда. И ты с нами пойдешь, — я встал рядом с ним, обнял его за плечи. — Не оставлю тебя здесь, ты — моя семья. Как Настя, как Мрия.

Он покачал головой, вздохнул тяжело.

— Нет, — сказал Анисим. — Поздно мне. Да и не зачем. Провожу вас, вернусь в Санкт-Петербург, приду на могилу Ивана Васильевича и лягу помирать. Как верный пес. А кто я есть? Пес и есть, преданный хозяину.

Он поднял полотенце к лицу и зарыдал.

— Ну, будет, будет, Анисим, — я похлопал его по плечу, краем глаза заметив, как у Насти на ресницах блеснула слеза.

— Ладно, разговоры заканчиваем, надо выспаться. Анисим, с утра разбуди пораньше, надо собраться, — я обнял жену, помог ей встать.

Уже лежа в постели, Настя, прижавшись ко мне, прошептала:

— Как же я ждала тебя, Федечка…

Уснули уже под утро. Казалось, только закрыл глаза, и уже Анисим чем-то гремит в большой горнице. Зевая, вышел из спальни, и застал его за сборами.

— Еды положил, — как-то буднично сообщил он. — Сало, хлеб, соль…

— Спички, мыло, — усмехнувшись, продолжил я.

— Еще бы веревку сказали, — проворчал Анисим. — Все бы вам шутить, Федор Владимирович, только вот шутки у вас дурные, — он нахмурился. -: Далось вам то Беловодье. И здесь можно жить как-нибудь. Куда поведете семью?

— Туда, Анисим, где жить будем счастливо, — ответил ему. — Как-нибудь жить я не хочу. Ждать, пока Бокий сюда прискачет, тоже не собираюсь. И немцы, уверен, тоже не забыли, что я прочел перевод тех документов. Так что не один соглядатай здесь пасся, а два, как